Дочь выросла. К двадцать шестому году она была взрослой женщиной со своей квартирой, работой и привычками. Звонила мне по воскресеньям.

Хмм… в последний наш разговор спросила, найдется ли у меня время, чтобы приехать на её день рождения в этом году. Я ответила, что посмотрю по графику и дам ей знать. Даже не сказала, что постараюсь. Просто оставила возможность отказать, когда придёт время принимать решение.

Вероника Кустова утонула в январе двадцать шестого при крушении парома у Ко Лана. Я знала, что это произошло со мной, знала, как закончилась моя прежняя жизнь, но не знала, что стало с дочерью после моей смерти. Может быть, она получила известие, приехала в слезах, занималась документами, пыталась выяснить, что случилось. Может быть, злилась на меня за тот последний ответ. Но, может быть, и вообще отнеслась к этому в некотором смысле, как к рутине. Я не могла даже спросить её об этом.

В этой реальности я могла бы попробовать найти её. Сначала — саму Веронику Кустову, ту, которая сейчас живёт вместо меня. Проверить документы, узнать, есть ли у неё дочь и от кого, как её зовут, сколько ей лет, где она живёт. Всё это вполне решаемые задачи. Я умела искать информацию и знала, с чего начать.

Но здесь начиналась другая проблема. Если у этой Вероники действительно есть дочь по имени Алиса, что это будет означать? Что передо мной моя дочь, только прожившая другую жизнь? Или другая девочка, у которой случайно совпали имя и родственные связи? У неё могли быть абсолютно другие воспоминания, другой характер, другая история отношений с матерью. И с отцом. Я не могла просто объявить её своей дочерью на основании имени и документов, даже если внешне она оказалась бы той самой девочкой с подбородком Вероники.

А если я найду её и начну искать встречи, мне придётся объяснять, кто я такая и почему считаю себя её матерью. «Здрасьте, блин, я ваша тётя из Нижних Квасарей»?

Рассказать правду — значит прозвучать сумасшедшей, с перспективой быть упрятанной в психбольницу. Придумать другую историю — значит влезть в чужую жизнь под ложным предлогом. Лгать ребёнку — это последнее дело. Я не имела права превращать незнакомого человека в замену Алисе, которую потеряла. Поэтому я не искала…

Здесь у меня был брат, бабушка, Кузя, который вечно лежал поперёк прохода, и кошка в моей квартире, под столом. Все они были живые, настоящие и доступные мне. Сашка получил своё «отлично» при всей группе, бабушка раскладывала холодец по тарелкам, и завтра они никуда не исчезнут, если не думать о плохом. Ну… по крайней мере, я могла позвонить, зайти, спросить, как дела, и услышать ответ. Брат не заменял дочь. Да и не должен был: шестнадцатилетний пацан жил своей жизнью, со своими друзьями, учёбой и планами, и я не собиралась делать его ответственным за моё прошлое.

Но прошлое никуда не делось. Оно просто осталось навсегда запечатанным там, где я больше не могла до него добраться.

Я умела считать. У меня всё было на листе: квартиры, восемьдесят процентов «Вместе», Dorcoin, Bentley в графе «потом». Я могла разложить по цифрам почти любую задачу, прикинуть сроки, риски и возможные потери. Только в воображаемой графе «дочь» стоял прочерк, и ни одна таблица не могла превратить его во что-то другое…

Кошка под столом вытянула заднюю лапу и окончательно перекрыла решётку. Вентилятор взвыл. Я подвинула Алису на две с половиной ладони в сторону, осторожно, чтобы не разбудить. Она недовольно дёрнула ухом, поджала лапы и продолжила спать. Воздух пошёл свободно, гул вернулся к прежнему ровному тону.

Я ещё немного посидела на полу, прислушиваясь к компьютеру и кошачьему дыханию. Потом выключила лампу, оставила дверь открытой и пошла на кухню положить Алисе паштета в миску на утро.

К утру ноль не сдвинулся. Я посмотрела на него раньше, чем на кошку, хотя в кабинет шла вроде бы за ней, в халате и с полотенцем на голове. Алиса лежала на прежнем месте, у решётки, боком к тёплому железу. Мышь без хвоста за ночь переехала к ней под подбородок. В углу окна по-прежнему висело слово «генерация», кулер гудел на той же ноте, что и в полночь.

Нужно закрывать дверь в комнату с компьютером каждый раз пока я не дома. Однозначно. А то Алиса перекроет решётку и сгорит всё к чертям собачьим. Ещё пожара мне не хватало.

Миска на кухне была вылизана досуха. Жильцов в квартире стало трое, если считать гудящий ящик под столом, и пока он окупался только для Алисы. Кошка получила тёплый уголок, я — счёт за электричество.

Вадим ждал внизу в половине девятого. В машине я поймала себя на том, что думаю про этот ноль, как про счётчик охвата под свежим материалом. С материалом хотя бы понятно, откуда берутся цифры: сколько людей зашло, сколько дочитало, сколько вернулось. А тут компьютер у меня под столом перебирал варианты в надежде найти блок раньше чужих машин, и я даже не знала, сколько их, где они стоят и какую мощность выдают. Да и не моё это дело — знать такое, я же не айтишник. Да и такая информация бесполезная.

Сашка предупреждал: блок можно найти за день, а можно и за неделю не найти. Я перевела это в рабочие сроки и решила, что не буду пытаться бежать впереди паровоза.

На планёрке Олеся принесла две темы. ЖКХ после сильных морозов: в трёх домах на Московском тракте неделю держалось всего плюс двенадцать. И аптечные цены, которые с первого января подросли без объяснений. Я слушала её и то и дело поглядывала на телефон, лежавший на столе экраном вверх. Телефон был ни при чём — программа с нулём осталась дома, на компьютере под столом, — но рука сама тянулась к аппарату, словно там могло появиться какое-то известие. Прямо фантомное ожидание криптомонет какое-то!

— Марин, ты где?

— Здесь. ЖКХ бери. По аптекам сначала обзвони три сети под видом покупательницы. Сравни цены на один и тот же препарат, запиши даты и уточни, когда именно изменились ценники.

— Это я и предлагала.

— Вот и отлинчо.

Света фыркнула. Я закрыла блокнот и отпустила их работать. Главный редактор сидела на планёрке и с нетерпением думала о нуле в окне программы, как десятиклассница об эсэмэске от парня. Да уж, срамота да и только. Надо бы как-то стараться на работе думать про работу. Всё равно та самая реализация Dorcoin, о которой я грезила, случится, скорее всего, ой как нескоро. Разве что следующим президентом США станет эпатажный Трамп, каким-то чудом наткнётся на Dorcoin, потом тем же чудом решит сделать его частью американского криптовалютного резерва, а за ним подтянутся крупные фонды и биржи. Тогда цена взлетит раньше, чем сеть успеет толком повзрослеть. Но рассчитывать на такую цепочку совпадений было бы уже не инвестированием, а гаданием на кофейной гуще.

Вечером я зашла домой, бросила сумку, сняла сапоги и сразу направилась в кабинет. Даже не сняла пальто. На мониторе всё тот же ноль. Я постояла перед ним несколько секунд в задумчивости, потом посмотрела на кошку, тут же прибежавшуюся и устроившуюся у решётки, и разозлилась на себя со своей нетерпеливостью сильнее, чем на цифру.

На следующий день я запретила себе подходить к монитору до времени после спокойного ужина. Пришла домой, разогрела рыбу и съела её на кухне, прямо из сковородки, ковыряясь вилкой, стоя у плиты. Алиса рядом поедала вкусный паштет, мурча от счастья.

На мониторе стоял всё тот же ноль.

Трое суток непрерывного гула. Под клавиатурой лежал листок с расчётом расхода электричества, и я уже прикидывала, сколько компьютер съел с вечера первого дня, когда его включили. Вышло рублей тридцать. Сумма смешная. Смешно выглядела и я сама: третий вечер подряд возвращаюсь к одному и тому же окну, чтобы проверить, не изменилась ли цифра в программе.

Я могла сколько угодно убеждать себя, что майнинг требует терпения. Но терпение почему-то заканчивалось именно там, где я переставала понимать, чем занята машина и когда получу результат. В редакции я привыкла видеть отдачу от работы, пусть даже не сразу. Здесь я вложила деньги в компьютер, платила за электричество и понятия не имела, когда всё это принесёт хоть одну монету.