Я положил телефон, потом снова взял его и открыл галерею. Там нашлось несколько снимков, которые можно было отправить. Я выбрал один, посмотрел ещё раз и отложил телефон. На этой неделе. Теперь уже точно.

Я встал и пошёл в душ. Двадцать пять. По паспорту.

К Макеевым я привёз Кита с его подружкой Настей к семи. Настя сидела сзади с тортом на коленях, потому что Ленина мама, Катя, сказала «ничего не привозите», а Настя без торта в чужой дом не ходила. Всю дорогу она следила, чтобы я не тормозил резко. Резко я затормозил дважды, оба раза из-за маршруток, и оба раза Кит, обернувшись, сообщал:

— Торт жив.

На второй раз Настя прижала коробку к себе и посмотрела на меня в зеркало так, словно я лично замышлял покушение на кремовые розочки.

Дверь открыла Катя. От неё пахло горячим тестом и чем-то мясным, что томилось в духовке. Из комнаты вышел Аркадий в домашней рубашке, пожал руку мне и Киту, а Насте сказал:

— А вот и торт. Хоть и не требовалось.

Настя покраснела и протянула коробку обеими руками. Катя помотала головой с улыбкой, давая понять «ну я же говорила, не нужно…», но тут же забрала её на кухню, пообещав поставить в холодильник до нужного момента.

Стол Катя накрыла в самой большой комнате — в гостиной, так пышно, что тарелки стояли впритык. Холодец в двух лотках, селёдка с луком, осётр, форель, салаты, оливки, салями, полно красной икры, грибы в банке с наклейкой от руки, пироги с капустой. Буженина сидела в духовке, и Катя каждые пять минут ходила на неё смотреть. Рядом с тарелкой Аркадия Леонидовича лежал листок, сложенный вдвое. Тост. Лена не соврала.

Лена сидела справа от отца, трость висела на спинке стула. На ней было тёмное платье, которое я видел лишь два раза, и оба раза мне было не до платья. Волосы она собрала так, что открылась шея, а на запястье поблёскивала тонкая цепочка. Я задержал взгляд на ней чуть дольше, чем собирался, и Лена это заметила. Улыбнулась одним уголком рта, но ничего не сказала.

Сели. Катя разложила всем сразу, не спрашивая, потому что в этом доме вопрос «сколько тебе» не задавали, здесь к гостям относились очень тепло, по себе знаю. Аркадий развернул листок, посмотрел на него и сложил обратно.

— Я написал, — сказал он. — Но прочту без бумажки.

Он откашлялся, оглядел стол и остановился на мне.

— Артём. Тебе двадцать пять. Ты держишь компанию, о которой говорят в области и за её пределами, и умеешь быть рядом с моей дочерью, когда ей нужна поддержка, а когда ей нужно пространство, не мешаешь ей идти самой. С тобой она цветёт и чувствует себя защищённой, я это вижу и знаю. За тебя.

Он сказал это секунд за десять и сел. Листок остался возле тарелки, сложенный вдвое, как будто тост ещё мог понадобиться. Катя промокнула глаза салфеткой и сказала:

— Аркаша, ну ты бы подольше.

— Я и так долго готовился, — ответил он. — С пятницы. А сейчас сказал всё кратко и по существу.

Кит выпил, и Настя толкнула его в бок, чтобы тоже что-нибудь сказал.

— Артём, с днюхой. Когда мы познакомились, у меня была одна толстовка. Сейчас я могу позволить себе их четыре, хахаха! Это в том числе и твоя заслуга — ты щедро, по достоинству оцениваешь старания тех, с кем работаешь. Всё. Нет, ещё. Ты вообще ни разу меня ни в чём не подвёл. Это иногда бесит, потому что не за что зацепиться, чтобы потом использовать, когда мне что-то коварное надо. Хахаха!

За столом засмеялись. Я засмеялся тоже. Горло при этом сделало что-то такое, что пришлось запить морсом.

— Шучу, — продолжил Кит. — На самом деле я очень горжусь нашей многолетней дружбой и партнёрством. Мы с тобой начинали вдвоём с кустарной полулегальной прокладки сетей то тут, то там, с сумками с инструментами под мышкой. И вот к чему мы уже пришли! То ли ещё будет! За тебя, дружище!

Кит сказал «то ли ещё будет». Хмм… Ну, вообще, если быть точным, будет очень плохо. Совсем скоро, уже в этом году. Будет настолько плохо, что инвестиционный банк Lehman Brothers со своей сто пятидесяти восьмилетней историей, входивший в топ-пять таких банков в мире, посыплется в одночасье, как карточный домик, а про Берни Мэдоффа все узнают, что он эпичный фуфломицин, который пудрил людям мозги около сорока лет. Благо, у меня был такой мощный козырь в рукаве, который позволял мне не только подготовиться к этим ужасам, оставаясь на плаву, но ещё и подзаработать, преуспеть, да и зданьице административное себе прикупить на сдачу от пачки «Кириешек» со вкусом красной икры.

Дальше стол никто не вёл, и это было лучше всего. Катя рассказывала, как в девяносто втором закатывала огурцы по рецепту из журнала и взорвала две банки на антресолях. Аркадий уточнил, что три.

— Ну… две взорвались сразу, — возразила Катя. — Третья была уже потом с отложенным эффектом.

— Через дня четыре? Это не «когда-то потом». Это результат — три банки.

— Тебя не переспорить, Аркаша.

Настя рассказывала увлекательные истории про научного руководителя, который принимает курсовые только по вторникам, потому что по средам у него рыбалка. Кит молчал и ел, а когда Настя спросила, почему он молчит, ответил, что у него рот занят бужениной. Лена смеялась и подталкивала мне под руку грибы, когда замечала, что моя тарелка пустеет.

Буженина оказалась отличной: с тонкой корочкой, чесноком и перцем, а внутри мясо оставалось мягким и сочным. Катя сказала, что мариновала её с вечера, и посмотрела на мужа с видом человека, который предъявляет вещественное доказательство своей правоты. Аркадий же молча положил себе ещё кусок.

Я сидел и ел, и мне в кои-то веки ничего не надо было спасать. Хоть на вечер. Никто не ждал от меня решения, не звонил с проблемой, не просил немедленно приехать или разобраться. Я мог просто сидеть за столом, слушать, как спорят о банках с огурцами, и не думать, что за дверью уже копится следующая неприятность.

Подарки пошли после горячего. Катя подарила тёмно-серый свитер и честно сказала, что вязала соседка.

— Я только цвет выбирала, — пояснила она. — Мне показалось, тебе пойдёт.

— Значит, у вас целый отдел работал, — ответил с улыбкой я.

— Не смейся. Просто соседка вяжет лучше меня.

Аркадий подарил бутылку Johnnie Walker Blue Label в подарочной упаковке и сказал, что открывать её надо по особому случаю, а какой случай особый, я решу сам. Кит с Настей подарили здоровенный крутой стальной термос — «чтобы в деловых мотаниях по городу кофе всегда был любимый и не остывал». Я поблагодарил, открыл крышку, заглянул внутрь — пахло новизной.

Потом Лена встала, взяла трость и пошла в свою комнату. Она двигалась ещё увереннее, но я всё равно невольно следил за тем, как она переносит вес и куда ставит ногу. Пришлось напомнить себе, что она не просила превращать каждый её шаг в медицинский осмотр.

Лена вернулась с небольшой тёмной коробкой и поставила её передо мной.

— С любовью и по средствам, — сказала она. — На свои. Папа не в курсе, он вообще не знал.

— Я действительно не знал, — подтвердил Аркадий. — Теперь узнаю вместе с тобой.

Я открыл коробку.

Внутри лежали часы. Seiko 5, чёрный циферблат, крупные белые цифры армейского образца, а внутри них мелкий второй круг, от тринадцати до двадцати четырёх. На трёх часах окошко с днём недели и числом: «TUE 29». Я перевернул их. Задняя крышка была прозрачная, и под стеклом сидел тусклый полукруглый ротор. Я качнул часы, и ротор провернулся. Автоподзавод. От движения руки, без батарейки.

Я подержал их на ладони, рассматривая циферблат и металлический браслет. Это была не одна из тех вещей, которую покупают, лишь бы что-то подарить. Лена знала, что мне нравится, и выбрала часы, которые я действительно стал бы носить.

— Ты всегда смотришь время в телефоне, — сказала она. — Достанешь, посмотришь, уберёшь, и через пять минут опять. Я как-то засекла, за вечер несколько раз, больше десяти, вроде. Теперь будешь смотреть на руку. Так гораздо удобнее, верно же?