В зал ввалился человек. Не вошёл, а именно что ввалился. Он был в изодранном плаще, без оружия, с лицом, покрытым копотью и давно засохшей, но не смытой и не осы́павшейся кровью. Волосы торчали, глаза были безумными. Ну, полоумными так точно.

— Государь! — закричал он, и голос его сорвался. — Государь! Херсонес пал! Одессос догорает! Деултум… Деултума больше нет!

Зал замер.

Роман медленно поднялся с трона. Главный почтмейстер-дромологофет застыл с полуоткрытым ртом, кажется, начисто забыв обо всех на свете мостах.

— Кто ты? — голос императора был ровным, но Никифор Вриенний, бывший властитель Диррахия, которого сместили интриганы из династии Дук, а ныне командующий западной группой войск, видел, как затвердели скулы Романа, как напряглись его плечи. Никифор воевал под началом императора слишком долго, достаточно для того, чтобы научиться различать эмоции повелителя. Даже тщательно скрываемые от прочих.

— Я… я Константин Склир, стратиг Херсонеса. Бывший стратиг… Бывшего Херсонеса, — человек шагнул вперёд, шатаясь, как пьяный. Два преторианца-стража подхватили его под руки. — Государь, их больше нет. Городов больше нет. Всё… всё сгорело! Они всё сожгли!

— Говори, — Роман спустился с трона, подошел к стратигу. — По порядку. Что случилось?

Склир закрыл лицо руками, затем отнял их. Руки тряслись.

— Они пришли на рассвете. Вроде лодок, но на сани тоже похожи. Тридцать, может, больше. Странные, с высокими бортами, с высокими угловатыми парусами, на полозьях. У меня было пять сотен воинов, государь! Пятьсот хороших, опытных воинов, — голос его дрожал. — Мы думали, что выдержим. Херсонес — крепость. Стены толщиной в три локтя, башни, воины. Мы же отбивали атаки хазар, печенегов, половцев…

— Что было дальше? — тихо спросил Роман. Склир вздрогнул.

— Сперва па́ли башни, южная и западная. Следом за ними — восточная. И дворец, мой дворец… А потом за стенами взвыли тысячи демонов! Я сам, сам видел дымные столбы до небес за парусами! И тогда…

Он закрыл глаза. Голос его прерывался и дрожал.

— Тогда грянул гром. Господи Иисусе, такого грома я не слышал никогда. Ему конца не было. Как будто само небо раскололось. Как будто Бог ударил молнией. Не наш, Всемилостивый и Всеблагой, а их, дикий и страшный, старый, кровожадный, как и они сами. Огонь, дым, камни летели во все стороны. Люди… люди разлетались на куски. Дома, храмы, древние, вечные постройки рушились, как песчаные за́мки.

Зал ахнул. Кто-то перекрестился.

— Это был греческий огонь? — спросил Никифор…

— Нет! — Склир открыл глаза, посмотрел на доместика. — Нет, это было не то. Греческий огонь горит, его нельзя затушить водой. Но он не взрывается. А это… это было как гнев Божий. Как конец света. Земля дрожала. Стены падали. Люди кричали, бежали, горели, пылали на бегу…

Он сглотнул, продолжая:

— Каждый раз — взрыв, огонь, смерть. И вой, будто сам Сатана и все его бесы разом посыпались с небес. Базилика, где крестили русского князя Владимира… — он посмотрел на епископов, — она рухнула. Купол упал, стены развалились. Триумфальная колонна императора Траяна, что стояла тысячу лет, — разлетелась в куски. Дворец стратига, мой дом… — голос его вновь сорвался, — моя жена была там.

Он замолчал. В зале стояла мертвая тишина.

— Оставшиеся в живых пробовали стрелять, — продолжал Склир глухо. — Когда город уже горел. Из разломов стен выскакивали какие-то белые фигуры, будто отлетали души убитых. И мчали вниз по склону быстрее, чем под силу живым. Мы стреляли, мы даже попали в одного или двоих. Мы поняли, что их можно ранить или даже убить! Но нас оставалось меньше сотни, государь. Мы не могли их преследовать. Всё равно не смогли бы догнать — эти сани или лодки… Часть из них подлетела под стены быстрее, чем можно натянуть тетиву! Они подхватили тех, белых, верёвками. Двоих, раненных, видимо, погрузили руками. Сорвались и умчали обратно в строй. И снова вой демонов и грохот… До них было далеко, стрелы не долетали. Наши. А их — долетали. Когда волчья стая улетела на северо-запад, нас осталось на стенах два десятка и ещё семеро, со мной вместе. Так не могут стрелять смертные, государь, это демоны, это были демоны…

— Корабли целы? — быстро спросил Роман.

Склир покачал головы.

— Наши дромоны разрывало пополам, когда небесное пламя падало на них. Там было двадцать три корабля. Теперь лишь чёрные пятна на выжженной земле. И в порту, и на берегу, и везде в городе. Греческий огонь… весь греческий огонь, что хранился на складах… — он посмотрел на императора, — он доделал то, что не доделали нападавшие.

— Предатели, — прошипел кто-то из сенаторов. — У них были лазутчики в городе, кто-то выдал им расположение складов!

— Не знаю, — Склир покачал головой. — Может быть. Но они уничтожили всё. Все запасы огня. Все корабли. Все укрепления. — Он выпрямился, посмотрел Роману в глаза. — Херсонеса больше нет, государь. Это не город. Это пепел. Руины. Могила.

Роман молчал. Лицо его было каменным.

— А Одессос? — спросил Вриенний. — Деултум? Ты сказал, что они тоже пали.

— Я встретил гонцов по дороге, — Склир кивнул. — Я и мои люди мчали без остановок. До Константинополя добрались семеро воинов.

— Остальные сбежали⁈ Трусливо бросили стратига? — выкрикнул с яростью, пряча за ней ужас, кто-то из сенаторов.

— Остальные перестали быть воинами в то утро. Они стали седыми стариками, седыми и безумными.

Он говорил так же глухо, не став даже искать глазами того, кто кричал из толпы, обвиняя его людей в трусости. Он смотрел на императора.

— Из Одессоса скакал центурион Феодор Цимисхий. Я обогнал его. Он говорил мне… то же самое. Взрывы, огонь, смерть. Город пал. Стратиг Одессоса Лев Торник погиб — его дворец рухнул, тел не нашли. Ни его, ни семьи, ни слуг. Флот уничтожен, все полсотни кораблей. Греческий огонь сожжен весь. Запасы взорвались так, что зарево на небе я сам видел той ночью, на утро после которой пал Херсонес. Они сделали это разом, государь! Одессос догорал, когда демоны вышли к нам.

— Это же невозможно! Там не меньше недели берегом! По воде быстрее, но, ты говоришь, у берегов лёд, их лодьям не пройти. Невозможно! — Никифор, наверное, и сам не ответил бы, кого он пытался уговорить признать обман, себя или стратига.

— Я видел очень много невозможного, доместик, — огрызнулся Константин, назвав военачальника по званию.

— А Деултум? — резко оборвал абсолютно лишнюю сейчас ссору император.

— Деултум… — Склир закрыл глаза. — Гонец, умирая, сказал только: «Деултума больше нет». Больше ничего. Город стёрт с лица земли. А ещё сказал: «Лабарумы, святые, легендарные знамёна империи со времён великого Рима, исчезли перед тем, как всё провалилось в Ад. Все, даже священная хоругвь самого́ Константина Великого, со знаком 'Этим победишь».

Зал взорвался. Сенаторы вскочили с мест, вопя, как чайки над пирсами, когда приходят лодки рыбаков. Епископы в голос молились, крестясь. Стратиги хватались за мечи, словно враг был здесь, в зале.

— Тишина! — рявкнул Роман, и голос его прозвучал, как удар меча по щиту или резкий щелчок кнута.

Зал затих. Но тишина была неполной, неспокойной, полной страха.

Роман повернулся к Склиру.

— Кто это был? Кто напал?

— Русские, государь. Войска Всеслава Полоцкого. На тех лодках или санях, на парусах были его знаки.

— Всеслав, — Роман произнес имя медленно, будто пытался разжевать. — Полоцкий князь. Варвар-Чародей.

— Варвар с оружием Богов, — прошептал кто-то из сенаторов.

Роман обернулся, посмотрел на говорившего. Это был старый Константин Лихуд, седобородый, с мудрыми глазами человека, пожившего ровно столько, чтобы перестать бояться смерти.