— Что ты сказал?

— Я сказал, государь, что это оружие Богов. — Лихуд встал, опираясь на посох. — Взрывы, которые рушат стены. Огонь, который сжигает города. Гром, от которого дрожит земля. Это не оружие людей. Это…

— Это порох, — произнёс другой голос.

Все обернулись. Говорил Михаил Пселл — философ, советник императоров, человек, который прочитал больше книг, чем все присутствующие вместе взятые. И написал сам, наверное, не меньше.

— Порох? — переспросил Роман.

— Мудрецы империи Сун называют это «огненным зельем», — Пселл подошел ближе, сложив руки за спиной. — Я читал о нем в трактате персидского алхимика Ар-Рази. Смесь серы, угля и селитры. При поджигании ярко вспыхивает, взрывается. Если сделать его много… очень много… и заключить в огромные бо́чки… возможно…

— Получится то, что мы видели, — закончил Склир. — Ад на земле. Только без бо́чек. Смерть и разрушения просто падали с неба.

— Откуда у Всеслава сунский порох? — спросил Иоанн Дука, кесарь, встав со своего места.

— Не знаю, — Пселл пожал плечами. — Может, через персов. Может, через степняков. Может, сам выдумал. Всеслав хитёр и удачлив. Говорят, он окружил себя учеными, алхимиками, механиками. Говорят, в Полоцке строят плавильни, где варят сталь лучше нашей. И делают оружие, какого мы не видели.

— Сказки, — фыркнул кто-то.

— Херсонес — не сказка, — жестко отрезал Роман. — Одессос и Деултум — не сказка. Три города уничтожены за один день. Один день! — Он обвел взглядом зал. — Это война, а не сказка.

— Государь! — вскочил молодой военачальник, родственник Иоанна Дуки. — Мы должны ответить! Собрать флот, армию, идти на Русь!

— Каким флотом? — спросил Роман тихо. — У нас было двадцать три корабля в Херсонесе. Пятьдесят в Одессосе. Тридцать два в Деултуме. Сто пять кораблей. Все уничтожены. Осталось… — он посмотрел на великого друнгария флота, адмирала Евстафия Кириака, — сколько?

— Двенадцать дромонов в Константинополе, государь, — Кириак побледнел. — Пять в Фессалониках. Три в Трапезунде. Итого двадцать. Против тридцати русских саней с… с этим порохом.

— Самоубийство, — сказал Роман. — Мы пошлем двадцать кораблей против тех, кто на санях за одну ночь рушит города на расстоянии трёхсот двадцати миль один от другого⁈ Скажи мне, философ, как высоко должно быть пламя от пожара Одессоса, чтобы его смогли увидеть в Херсонесе?

Но Михаил Пселл промолчал. Может, и посчитал даже, но говорить не стал.

— А армия? — не унимался военачальник. — У нас сорок тысяч воинов!

— Тридцать тысяч на востоке, против сельджуков, — поправил Никифор. — Пять тысяч на западе. Пять тысяч здесь, в столице и Фракии. Если мы отзовем войска с востока — Алп-Арслан дойдет до Константинополя раньше, чем мы доберемся до Руси.

— Ловушка, — прошептал Иоанн Дука. — Мы в западне́.

Роман вернулся к трону, тяжело опустился на него. Впервые за десять лет правления почувствовав себя совсем старым.

— Склир, — сказал он, — ты видел… это оружие. Этот порох. Как с ним бороться?

Стратиг покачал головой.

— Не знаю, государь. Стены не помогают — взрывы рушат их. Стрелы не достигают цели, расположенной слишком далеко. Греческий огонь не годится по той же причине. Мы не успеем развернуть сифоны и направить их на врага. Да он и не подумает подходить на расстояние удара греческим огнём. Я… я не знаю.

— И никто не знает, — проговорил, будто думая вслух, Роман Диоген. — Потому что мы столкнулись с чем-то новым. С оружием, которого не бывало… С врагом, который бьёт не числом, а умом и невозможной мощью.

Он встал, подошел к окну. Внизу, за стенами дворца, лежал Константинополь — великий город, столица империи, сердце всего христианского мира. Сотни тысяч жителей. Тысячи церквей. Сотни дворцов. Вся мудрость, вся красота, вся сила Византии.

«И всё это может сгореть, — подумал Роман. — Как Херсонес. Как Одессос. Как Деултум. Один удар — и города нет».

— Государь, — тихо сказал Вриенний, подойдя к нему, — что мне делать?

Роман не ответил. Он смотрел на город и думал о том, что империя действительно умирает. Но уже не медленно, по-старчески, как казалось совсем недавно. Быстро. Стремительно. Как человек, которого ударили мечом или копьём в сердце. Он ещё стоит на ногах и даже держит оружие. Отказываясь понимать то, что уже мёртв.

Внизу, на площади перед дворцом, собиралась толпа. Весть о падении городов уже разнеслась. Люди кричали, плакали, молились. Кто-то требовал войны. Кто-то — мира. Кто-то просто кричал. От страха.

«Они еще не знают, — подумал Роман. — Не знают о том, что это только начало».

Феодора, вдова рыбака, стояла на площади перед Святой Софией и слушала, как монах читает весть о падении городов. Тот стоял на ступенях собора, держа в руках свиток, и пергамент дрожал, как и его голос.

— … и пришли корабли с севера, и на них было знамя белого волка, и было на кораблях оружие дьявольское, что рушило стены и жгло дома, и пал Херсонес, святой город, где крестился князь Владимир, и пал Одессос, и пал Деултум, и не осталось от них камня на камне…

Толпа стонала. Женщины плакали, мужчины сжимали кулаки. Феодора стояла молча, прижимая к груди трёхлетнюю дочь.

— Мама, — прошептала девочка, — почему все плачут?

— Тише, милая, — Феодора погладила дочь по голове. — Тише.

Рядом старик в рваном плаще крестился, бормоча молитву. С другой стороны то же самое повторял пекарь с измождённым лицом, державший за руку жену. Он был богат. Ещё совсем недавно. Теперь зерна не было.

— Это конец, — бормотал пекарь. — Конец. Господь покарал нас за грехи. Пришел Судный день.

— Не говори ерунды, — огрызнулась жена. — Какой Судный день? Это русские. Варвары. Они напали на наши города.

— Но как? — он посмотрел на нее безумными глазами. — Как они разрушили Херсонес? Я был там дважды! Там были несокрушимые стены, башни, сотни воинов!

— Они использовали оружие дьявола, — сказал старик, не прерывая молитвы. — Огонь и гром. Как при Содоме и Гоморре. Господь послал их покарать нас.

— Господь? — женщина фыркнула. — Это не Господь. Это князь Всеслав. Дикий колдун из Полоцка. Говорят, он знается с бесами и продал душу Сатане.

— Я слышал, — подал голос молодой ремесленник, стоявший позади, — что он владеет тайной пороха из империи Сун. Это не магия. Это… наука. Алхимия.

— Какая разница? — пекарь махнул рукой. — Магия, наука — всё одно. Он может разрушить любой город. Любую крепость. Даже…

Он не договорил, но все поняли и без слов. Даже Константинополь.

Толпа зашумела громче. Кто-то кричал, что нужно бежать. Кто-то требовал войны — собрать армию, флот, идти на Русь. Кто-то молился, прося Бога о защите.

Феодора прижала дочь крепче. Девочка заплакала.

— Мама, мне страшно.

— Не бойся, — прошептала Феодора, но сама дрожала. — Не бойся, милая. Мы в Константинополе, в сердце империи. Здесь безопасно. Здесь стены…

«Стены, — подумала она, — были и в Херсонесе. И в Одессосе. И что с того?»

Монах поднял руки.

— Братья и сестры! — голос его окреп. — Да, на нас обрушилась беда. Да, наши города пали. Но мы, мы — живы! Мы — здесь! И пока мы здесь, империя жива!

— Какая империя? — крикнул кто-то. — Империя, которая теряет город за городом?

— Империя, которая стояла тысячу лет! — монах повысил голос. — Которая пережила персов, арабов, хазар! Которая выстоит и теперь!

— Как? — женщина с младенцем заплакала. — Как мы выстоим против оружия самого дьявола?

Монах открыл рот, но не нашелся с ответом.

Тишина повисла над площадью — тяжелая, давящая. Её прерывал только детский плач.

Роман сидел у окна, глядя на темный город. Во многих окнах горели свечи — люди молились, не смыкая глаз. На улицах вышагивали воины — император удвоил стражу, опасаясь бунта. Константинополю, страдавшему от нехватки зерна, хлеба, хватило бы и меньшего повода для того, чтобы полыхнуть. Полыхнуть… Памятуя о судьбах трёх городов на севере, это слово казалось горьким на вкус, пахло дымом и кровью.