Но долго побыть дома снова не дали дела. И планы. Которых, как всегда, было одних больше других. И задумка побывать в Царьграде, отпраздновать там Светлое Христово Воскресенье и Русальи недели, была одной из самых важных.

— Клянусь Богами, проще было его гвоздями дома к лавке прибить! Ну что это такое опять⁈ Только что ж, почитай, там были, на побережье да порубежье, как он говорит, «отжигали». И снова здоро́во⁈

Рысь шипел недовольной… ну да, недовольной рысью. На пробитые скаты грузовика ещё было похоже, но такую ассоциацию никто, кроме меня, не провёл бы. Ни покрышек, ни камер тут не водилось по-прежнему, потому как резины не было. Пока. У Феньки с Яшкой начала получаться какая-то липкая каша из корней одуванчика, но, как говорил мой младший, «не то пальто». Ей можно было обмазать льняную тряпку, сложенную кулём, и в том куле́ потом воду носить. Но недалеко и недолго. И липло к этой каше всё, в первую очередь руки, если маслом не намазать постным. Не намажешься, конечно. И выход готового продукта получался грустный, слёзы, а не выход. Но химики не вешали носов, уверяя, что новые партии корней дадут лучший результат. И их не нужно будет выдалбливать из смёрзшейся земли, сняв сперва толстенное снеговое покрывало. Мы со Всеславом им верили. Поводов сомневаться в своих предположениях и тем более обещаниях мастера́ не давали. Ни эти, ни любые другие.

— Ты мне это брось, воевода! Ишь, глазом он пы́хать взялся, чисто цмок, змей летучий. Ты иди-ка лучше боеготовность ратников проверь да рухлядь всю… инвентарь, то есть, как князь-батюшка говорит. И при деле будешь, и думки всякие гонять некогда станет.

В голосе Ставра, безногого пенсионера-инвалида с характером, которому те же змеи, пожалуй, только опасливо позавидовали бы, слышалось неожиданное сочувствие. По ним с Гнаткой судя, спать оба главных нетопыря не ложились седмицу, а то и две. И ели через раз. Их даже жалко было, честно. Но точно так же честно каждому из них заранее говорил великий князь: «если вам, други, не сладить — то никому в целом свете не совладать. Вся надежда моя на вас. Некому больше чудеса творить, самим приходится». Ну да, купил, зацепил, манипулировал. Но уж больно ставки были высокими. Сроду таких не бывало.

С этого же самого конька родного терема два дня назад слышал я, как об эту же примерно пору, за час-полтора до рассвета, когда все приличные люди спят крепче всего, лаялись вот на том же самом крылечке Ставр с Буривоем. Безногий хрипел, что сроду не бывало такого, чтоб семью да деток в такую даль тащить, да с войском малым таким, да споро так! Великий волхв, удивив тогда меня сильнее, чем сам Ставр только что, обложил инвалида такими выражениями, что даже я, старый хирург, побывавший на нескольких войнах и проживший очень долгую первую жизнь, изумился. Было б сердце — закололо бы, пожалуй.

— Да я от них только… И ребят взбодрил, и лари́-короба́ эти проклятые в пятый раз пересчитал. За день. От меня мои уже разбегаются, как мыши, едва завидят. Рысь, говорят, вконец одичал! Или поле подметать отправит, или иголки на ёлке пересчитывать, — хмуро отозвался Гнат.

Три дня назад что-то похожее слышал я здесь же и от Одарки. Она жаловалась тут Домне поздним вечером на то, что Глеб-княжич как из ума выжил: по семь раз заставляет одно и то же пересчитывать-проверять, злой стал и хмурый. Зав столовой ей тогда мягко, как-то по-матерински, как только беременные, наверное, и умеют, ответила, что перед походом на Царьград все мужики как с цепи сорвались. Но и их понять можно и нужно. Сопровождать князя-батюшку да семью его в таком дальнем путешествии — это не шутки! Сроду ж такого не бывало на Руси, чтоб в такую даль, к таким лютым старым врагам, да в гости, а не с ратями бессчётными. Это ж страх, что такое! Олег ходил Вещий, Святослав ходил Храбрый, а с той поры, вишь ты, как бабка отшептала. Храмы новому Богу строили, капища да требища старые жгли да рубили, промеж собой сварились, не до походов стало. Но нынче дело другое, небывалое! Сами Боги, знать, взялись помогать Чародею! Волхвы на Арконе, Семеро Старших, говорят, денно и нощно ворожат ему. Он, князь-то батюшка, с сами́м Стоиславом с глазу на глаз говорил, а той чести и Ярославу, Хромцу злобному, не выпадало. Потому и лаются мужи промеж собой да на нас, что груз тяжкий на них. А нам, Одарка, Боги судили сердцем чуять. Он злится да хмурится — а ты обними его, улыбнись тепло, по-доброму, да голову на грудь ему склони. Хоть чуть полегче ему, сердечному, станет, а с ним и тебе.

Буривой Ставру говорил, если вдуматься, примерно то же самое. Но не по-матерински. Хотя про мать там было очень часто. Про неё одну, почитай, и было.

— Вот и ладно, вот и хорошо, — совсем по-стариковски поддакнул Ставр. Страх и ужас земель от поморян до печенегов. — Ты это… Может… А?

Шёпот его стал ещё глуше, интимнее, я бы сказал. Судя по звуку, он полез за пазуху. И что-то оттуда достал. Судя по другому звуку, открыл тому чему-то крышечку, что звякнула, повиснув на цепочке. Затем раздалось поочерёдно два глотка́ и два резких выдоха.

— Ну во-о-от. Слушай, а та, белобрысая, как её…

— Уми́лка-то? — уточнил Гнат заинтересованно.

— Она, ага. Я видал, в баню, вроде, пошла. Одна чего-то. Ты, может, глянул бы? Вдруг, упаси Боги, случится чего? Банник там пошалить надумает, напугает красавицу, — с намёком, который и глухой бы уловил, спросил безногий.

— Одна? В баню? Ну-ка, дай-ка ещё глотну. Ух, хороша, зараза. Нет, банников и прочих я, конечно, очень уважаю. Но пугать, а уж тем более шалить с Уми́лкой буду сам.

Ступеньки едва слышно скрипнули. Видать, и впрямь притомился воевода, обычно его шагов нарочно не услышать было. А тут прямо как перед глазами появился, тяжко шагавший вниз по лестнице. А потом и из-под края крыши увидел я его, хоть и с трудом. Фигура Рыси двигалась медленно, но неумолимо, как атомный ледокол «Ленин», но впотьмах различалась слабо. Судя по курсу, из бани должен был вот-вот донестись перепуганный визг, а за ним следом и успокаивающий низкий, неразличимый голос друга. Так всё и вышло.

— Ну вот и ладушки. Пойдём, Гарась, до Буривоя. Этот, пень старый, тоже, поди, не ложился ещё. Тьфу ты, пока всех по лавкам разложишь — уж и подыматься пора. У тебя ещё фляжка есть? Гнат-то, ухарь, пьёт, как лось…

— Есть, дедко. Пойдём, — прогудел древлянский медведь-богатырь. И под его весом ступени, почему-то, даже не охнули.

…Роман Диоген стоял в Зале Хризотриклиния — Золотом тронном зале Большого дворца — и смотрел на арестованных. Их было двадцать три человека. Во главе — Иоанн Дука, кесарь. Рядом с ним — Евдокия Макремволитисса, императрица, жена. Бывшая императрица. И бывшая жена.

Они стояли на коленях, в цепях. Бойцы Вриенния стояли вокруг с обнажёнными мечами. Русские ратники, прибывшие вместе с посольством Никифора, были чуть поодаль, и безоружными. Но это, как твёрдо знал сам император и каждый из его охраны, не значило ровным счётом ничего. Эти дьяволы умели пропадать и появляться на ровном месте белым днём, и голыми руками могли натворить такого, чего многие из легионеров и с оружием не сделали бы. Но за неделю, отведённую на «операцию», как сказал, удивив ромеев познаниями, старший над русами, Лявон, эти демоны никого из воинов Романа не убили и почти не покалечили. С охраной Дук было ровно наоборот. Почти всех убили, а изуродовали всех до единого.

Зал был полон. Сенаторы, военачальники, епископы, знать. Все пришли посмотреть на падение древней властной династии.

Роман медленно поднялся с трона и сделал несколько шагов в сторону Евдокии. Она подняла глаза — гордые, непокорные, полные гнева, ярости, но не слёз.

— Ты задумала убить императора, женщина, — сказал он. — Аконит с опиумом в вине. Это даже как-то нежно, ласково. Уснуть и не проснуться. Ты правда считала, что я не узна́ю?