— Я хотела спасти сына, — Евдокия не отвела взгляда. — И империю. От тебя и твоего кровожадного бессильного безумия.

Роман усмехнулся.

— Ну, сына ты спасла. Хотя, не так, как думала, и скорее, всё-таки, не ты. — Он повернулся к Иоанну Дуке. — А ты, кесарь? Ты подготовил за́говор, собрал золото. Писал письма ко Всеславу, направлял к нему посольство. Обещал ему всё — наши зе́мли, наши во́ды, всю нашу империю. Лишь бы свергнуть меня.

Иоанн Дука молчал. Его лицо было бледным, губы — сжатыми.

— Говори, — сказал Роман. — Защищайся. У тебя есть на это право. Твоё последнее право.

— Я не буду защищаться перед узурпатором, — выдавил кесарь. — Ты тиран, захвативший престол, женившись на вдове императора. Ты не имеешь права судить меня!

— Не имею? — Роман склонил голову к плечу, сдерживая гнев. — А это кто дал?

Он кивнул Вриеннию. Доместик развернул свиток, начал читать звучным голосом, не раз дававшим команды к бою, отправляя куда более ценных, чем кесарь, людей на смерть. Те были его друзьями. Этот был для него никем.

— «От Всеслава, великого князя Полоцкого, Императора и Самодержца Всея Руси, Протектора Византии — Роману Диогену, Императору ромеев. Приветствую брата. Принимаю твое предложение. Признаю́ тебя законным императором. Дуки будут судимы за измену и казнены прилюдно. Евдокия лишается титула императрицы. Михаил, её первенец, становится соправителем. Я прибуду в Константинополь через месяц. Всеслав».

Зал ахнул. Иоанн Дука побледнел еще сильнее.

— Нет, — прошептал он. — Этого не может быть. Пселл… Пселл же обещал…

— Пселл — старый, трусливый, выживший из ума лжец, — сказал Роман. — Теперь уж окончательно. Всеслав выгнал его с позором, и теперь его везут обратно твои люди. Он пускает слюни и ходит под себя.

По залу поползли шёпотки. Могущественного вельможу, имевшего влияние на императрицу, на кесаря, трудно было представить себе в описываемом императором виде. Но тон и ли́ца Романа и Никифора не позволяли сомневаться в сказанном. И от этого становилось гораздо страшнее.

— Всеслав признал меня императором, сохранив и жизнь, и титул. А мог бы убить. Каждый из его воинов очень хоро́ш, сторожа́ дворца Евдокии до сих пор рассказывают об этом в Преисподней. Я пришёл ко Всеславу честно. Я попросил помощи, чтобы сберечь жизни людей. Не мечами и копьями, как привык, а путём договоров, в чём вы, умудрённые столетиями интриг и тайных игр, должны были быть куда искуснее меня. Но я не играл. И предложил северному соседу всё, что имел. Включая собственную жизнь.

В это чиновникам, епископам и уважаемым людям Константинополя, судя по их вытянувшимся физиономиям, верилось ещё хуже, чем в спятившего философа. Воины и военачальники стояли с твёрдыми, будто мраморными лицами. Им было не привыкать к таким ставкам, и в том, что император говорил правду, они не сомневались.

Роман Диоген выпрямился, повернувшись к залу.

— Слушайте приговор! — голос императора прозвучал громко, властно. — Иоанн Дука, кесарь, обвиняется в государственной измене, заговоре, попытке свержения законного императора. Приговор: ослепление и пожизненное заключение в Корсуни, на землях Всеславовых, в темнице бывшего Херсонеса. Она, говорят, уцелела. Будто нарочно ждала тебя, предатель.

Иоанн Дука закричал, рванулся, будто порываясь бежать, забыв про цепи. Преторианцы схватили его, поволокли прочь.

— Евдокия Макремволитисса, бывшая императрица, обвиняется в заговоре и покушении на жизнь императора. Приговор: пострижение в монахини, пожизненное заключение в монастыре Богородицы Перивлепты. Сын сможет навещать тебя. Ты будешь видеться с родными, с детьми. Но участие в жизни города и империи прекратишь.

Евдокия не кричала. Она встала — гордо, прямо — и посмотрела Роману в глаза.

— Ты пожалеешь, Роман, — сказала она тихо. — Когда-нибудь ты поймешь, что я, я была права.

— Может быть, — проговорил император. — Но не сегодня. И не завтра. И не через месяц.

Её увели, не касаясь руками и не ограждая оружием. Императрица-мать, а теперь просто мать шестерых детей от двух отцов, в чём были сомнения даже у неё самой, шествовала со вскинутой головой, величественно. Уходя с небосвода за горизонт. Надеясь вернуться.

— Остальные заговорщики, — продолжал император, — лишаются титулов, земель и имущества. Конфискованное золото пойдет на восстановление казны и выплату контрибуции великому князю Всеславу Полоцкому. Кто не согласен — может заявить об этом сейчас или замолчать навсегда.

Зал молчал. Никто не посмел возразить. Улыбки, больше похожие на хищные волчьи оскалы, блеснули и погасли в бородах некоторых русских воинов. Лявон, стоявший ближе к императору, и бровью не повёл.

Роман вернулся к трону, сел. В трёх шагах правее, на две ступеньки ниже, ближе к заговорщикам, которых по одному выводили воины, стоял Михаил Дука — шестнадцатилетний сын Константина Дуки, умершего три года назад. Бледный, испуганный юноша, за несколько дней узнавший слишком много неприятного. О том, что отца отравили люди норманнского наёмника Робера Криспина. Прохвоста, как думали все, который оказался настоящей змеёй, пригретой на груди Исааком Комнином, братом того самого Мануила, что возвращался сейчас с земель русов. Робер, главарь банды норманнов, искавших, по их словам, лучшей доли и тёплого сытного места под жарким южным Солнцем, был пристом. Пристом того самого Архимага, про которого Михаилу рассказали доверенные люди императора и Никифора. И от этих рассказов, вызывавших омерзение у старых воинов, кровь стыла в жилах. А потом они рассказали о том, как мать решила отравить отчима.

Да, все считали первенца Евдокии и Константина книжным мальчиком, не знавшим жизни, выросшим трепетным цветком под защитой тусклого купола дворцовой оранжереи. Но те книги, трактаты, пьесы, что он читал, воспитали в нём собственное представление о чести и верности, о дружбе и любви. И оно разительно отличалось от решения матери убить собственного мужа, чтобы стать регентом, поставив над сыном тощего ехидного Иоанна Дуку. Чтобы тот дёргал за ниточки, как заезжие кукольники из далёких краёв, иногда бывавшие во дворце. Наверное, он смог бы понять мать. И даже простить, как учило Святое Писание. Но, как сказал только что Роман Диоген, не сегодня. И не завтра. И не через месяц.

— Михаил, — сказал признанный император Византии, — подойди.

Он подошёл ближе, дрожа, кусая губы. Но стараясь стоять твёрдо, как учил отец.

— Твоя мать — предательница. Твой дядя — заговорщик. Но… — Роман посмотрел на него, — в этом нет твоей вины. И мне, поверь, очень неприятно говорить такое о Евдокии. Как и тебе — слушать мои слова. Но ты мужчина. Ты должен понимать, что зажмурившись или отвернувшись от беды её не отвести. Ты не знал об их планах, верно?

— Верно, государь, — прошептал Михаил.

— Тогда слушай. — Роман встал, положил руку ему на плечо. Рука была тёплая, живая, хоть и жёсткая. — Я делаю тебя кесарем. Соправителем. Ты будешь учиться править империей не только по книгам, станешь слушать и говорить с живыми людьми, будешь заниматься гражданскими делами — финансами, судом, торговлей. Я — военными. Вместе мы восстановим империю. Понял ли ты меня?

Михаил кивнул, распахнув широко тёмные, так похожие на материны, глаза. Не веря услышанному.

— Но запомни, — Роман сжал его плечо, — одна попытка заговора, одна интрига — и ты пойдешь в монастырь. Или в могилу. Ясно?

— Да, государь, — Михаил опустился на колено. — Клянусь, я буду верен тебе и империи. Клянусь!

Роман кивнул, помогая ему подняться.

— Хорошо. Теперь встань рядом. Пусть все видят: у империи два императора. Автократор и кесарь. Старший и младший. Вместе.