Рядом осторожно ступал мальчик лет четырёх, светловолосый, с круглым лицом и любопытными серо-зелёными глазами. Он держался за руку матери и оглядывался по сторонам, широко раскрыв рот.

Дальше — молодой человек лет двадцати, высокий, мускулистый, с твёрдым и решительным взглядом воина. Роман узнал его по описаниям: тёзка, князь Роман, старший сын Всеслава, правитель Киева. Рядом с ним — молодая женщина невероятной красоты. Смуглая кожа, золотистые, будто соломенные волосы, заплетённые в сотни тонких косичек, и глаза, небесно-голубые, но хищные, как у степной кошки. Одета по-половецки: кожаные штаны, расшитый халат, сапоги до колен. На поясе — кривой нож. Ак-Сулу, дочь Шарукана, великого хана Великой Степи. Жена князя Романа.

За ними — еще один молодой человек, ровесник кесаря, тоже худощавый, но не с возвышенным лицом поэта, а с пристальными, цепкими глазами воина. Или оратора. Или правителя. Князь Глеб, второй сын Всеславов, захвативший Диррахий и переименовавший его в Полоцк-Задунайский, в честь родного города. Под руку с ним — девушка лет шестнадцати, невысокая, румяная, полногрудая, с косой до пояса. Одарка, его невеста. Странно, но говорили, что она была не императорских и даже не княжеских кровей. Они просто полюбили друг друга, вроде бы как она чуть ли не кухонной девкой тогда была. История, вполне достойная постановки в театрах величайшими мастерами драмы.

Потом — девушка чуть старше. Ну, или казавшаяся чуть старше. Михаил замер. Она была… неописуемо прекрасна. Высокая, стройная, с длинными густыми чёрными волосами, распущенными по плечам. Лицо — словно высеченное из лучшего белого мрамора: правильные черты, прямой, чуть вздёрнутый, нос, полные губы. И глаза — голубые, как весеннее небо. Одета в белое с зелёным платье, длинное, простое, с красной и золотой вышивкой, но на ней оно смотрелось одеянием богини. Княжна Леся, названная дочь Всеслава.

И последней — дева, заставившая весь двор ахнуть. Она была чёрной. Не смуглой, как Ак-Сулу, а поистине чёрной, как ночь, как эбеновое дерево, как южный шёлк. Кожа её блестела на солнце, словно отполированная. Лицо — тонкое, изящное, с высокими скулами и большими тёмными глазами. Волосы — короткие, курчавые, как у эфиопских царей на древних фресках. Одета чужеземка была в длинное платье из белого льна, подпоясанное золотым шнуром. На шее — ожерелье из слоновой кости. Сенаи́т.

Всеслав остановился перед Романом, поклонившись. Не низко, как подчиненный, но уважительно, как равный.

— Христос воскресе, император Роман, — голос его был низким, спокойным.

— Воистину воскресе, великий князь Всеслав, — Роман ответил поклоном. — Добро пожаловать в Константинополь. В день Светлого Христова Воскресения.

Они обнялись — крепко, по-мужски. Народ взревел. Крики, аплодисменты, молитвы слились в один оглушительный рёв. Всеслав отстранился, повернулся к Михаилу Дуке.

— Михаил, — он протянул руку. — Рад видеть тебя. Ты выглядишь старше, чем я представлял. Настоящий кесарь империи!

Нехитрая лесть, частая в разговорах мужчин с юношами, воинов с отроками. Михаил покраснел, пожал руку. Его пальцы утонули в ладони Всеслава.

— Благодарю, великий князь. Я… я стараюсь.

— Хорошо стараешься, — Всеслав улыбнулся открыто, как сыну. — Роман говорил: ты способный правитель и учишься быстро.

Михаил покраснел ещё сильнее. Не задавшись вопросом о том, когда и где автократор мог поведать что-то подобное северному соседу.

Всеслав повернулся к своей семье.

— Моя жена, княгиня Дарёна, — он обнял женщину за плечи. — Мой младший сын Юрий, — кивнул на младенца, — и Рогволод, — мальчик спрятался за мать, выглядывая одним глазом.

Дарёна поклонилась — изящно, по-княжески.

— Император Роман, кесарь Михаил, — голос ее был мягким, мелодичным, — благодарю за гостеприимство.

— Честь для нас, великая княгиня, — Роман поклонился.

— Мой старший сын, князь Роман Киевский, — Всеслав кивнул на молодого воина, — и его жена, Ак-Сулу, дочь хана Шарукана.

Князь Роман поклонился — чуть резковато, по-военному. Ак-Сулу не поклонилась. Она смотрела на византийцев с любопытством, как на диковинных зверей.

— Половчанка, из диких степей — прошептал кто-то из сенаторов.

— Дочь великого хана, — поправил Всеслав, не оборачиваясь. — Моего брата, друга и союзника. — И реплики по поводу диких степняков как обрубило.

— Мой второй сын, князь Глеб, и его невеста Одарка.

Глеб поклонился, будто целыми днями только этим и занимался: ходил по дворцам императоров, раскланиваясь на каждом шагу. Одарка склонилась гораздо скованнее, залившись румянцем.

— Моя названная дочь, Леся.

Бывшая Туровская сирота поклонилась легко, как берёзка на тёплом ветру. Император услышал, как рядом кто-то ахнул, задохнувшись, и обернулся. Михаил стоял, разинув рот, глядя на Лесю, как на видение. «Влюбился, — подумал Роман. — С первого взгляда. Мальчишка».

— И Сенаи́т, — Всеслав кивнул на темнокожую девушку, — путешественница из далёких земель. Я спас её у булгар на Волге. Теперь она — мой гость и мой друг.

Сенаи́т поклонилась — глубоко, грациозно, словно кошка. Хотя, скорее всё-таки пантера. Когда выпрямилась, Роман увидел, что теперь кесарь во все глаза смотрит на нее. И на Лесю. И не может остановить этот перепляс взглядов меж двух красавиц. «Бедный мальчик, — усмехнулся про себя Роман. — Два ангела разом. Это жестоко, Всеслав».

Князь словно прочитал его мысли. Усмехнулся, подмигнул.

— Где разместить нас, император? — спросил он. — Нас, видишь, вон как много. И мы привезли подарки.

— Подарки? — Роман поднял бровь.

— Зерно, — сказал Всеслав. — Полста лодий пшеницы, ржи и ячменя. Хватит надолго. — Он кивнул на море. — Они идут следом, прибудут к вечеру. Мы с Глебом решили — пока ещё венецианцы и южане сообразят, да мало ли, вдруг начнут цену ломить по старой памяти? Но лучше нашей точно не дадут. Им бесплатно отдавать товары жаба не велит.

Народ взревел ещё громче. Зерно. Это хлеб, которого в зиму так не хватало. Это жизнь.

— Жаба? — уточнил с сомнением и опаской юный кесарь.

— Это у нас говорят так, дома, на Руси. Если кому-то жалко чего-нибудь для друзей или просто хороших людей, да даже если себе чего-то купить, то, значит, жаба задавила, — пояснил Глеб на правах ровесника. Он-то про эту жабу, что давила не только венецианцев отдавать столько зерна даром, знал не понаслышке. Но хорошо хоть виду не подал. Не то, что дома, пока рядился со Всеславом до хрипоты едва ли не за каждый пуд.

— Ещё лекарство, вакцина, — продолжал великий князь. — И лекари, которые научат ваших. Оспа закончится через месяц и не вернётся, если внимательно выполнять то, что написано. Это я обещаю.

Роман почувствовал, как к горлу подкатил комок. Он сжал руку Чародея.

— Ты спас нас. Спас империю.

— Я спас друзей, — глядя ему в глаза, весомо проговорил Всеслав. — У нас, русских, друзей в беде не бросают.

Они снова обнялись. Народ плакал, молился, кричал имя Всеслава.

— Пойдемте, — сказал Роман. — Дворец готов. Покои найдутся для всех, а чуть позже будет великий пасхальный пир, какого Константинополь не видел сто лет.

Они двинулись к дворцу. Гвардия окружила процессию. Народ бросал цветы, махал руками, кричал благословения.

Рогволд ехал на плече отца и оглядывался по сторонам. Глаза у него были огромными, как у совы, и головой он крутил похоже.

— Тятя, — прошептал он, — а почему они кричат?

— Радуются, сынок. Мы принесли им хлеб. А хлеб — это жизнь.

— А почему у них такие странные дома? — мальчик показал на мраморные дворцы, украшенные колоннами и мозаиками.

— Потому что у них здесь, видишь, деревьев мало, а камня много. И строить из него они учились тысячи лет, вон как ловко да нарядно выходит, — Всеслав улыбнулся. — Мы тоже построим когда-нибудь каменное дома, ещё лучше. Может, ты построишь.