Погиб младший сержант Куприянов. Тот самый десантник, что рассказывал Ловцу еще у костра на болоте про свою трехмесячную дочь Наташу, родившуюся в Москве, которую он не видел даже на фотографии, а только пару писем получил от жены, но все хвастался дочкой: «Она у меня, товарищ майор, такая красивая. Глаза — как у матери. Родилась, а отец на фронте: я вот тут, в лесу, воюю. Но ничего, победим — вернусь к ней и к жене своей Шурочке». Не вернулся. Осколок немецкой мины попал ему в шею. Мгновенная смерть. Дочь так и не дождется отца.

Погиб рядовой Петров. Шутил все время про свою невесту Любу, оставшуюся в Воронеже: «Она, товарищ майор, такая хозяйственная. Пирожки печет, — пальчики оближешь. Вот вернусь после войны, а она мне пирожков напечет. И будем мы жить поживать, да добра наживать». Не будет теперь тех пирожков для жениха. Не будет Петров «поживать да добра наживать». Пуля из немецкого карабина попала ему в висок. Он даже не понял, что произошло.

Ефрейтор Семенов только вчера получил письмо из дома, из деревеньки в далекой Сибири. Отец писал, что корова отелилась, и теперь у них будет молоко. Семенов говорил: «Батя у меня старый уже, но очень хозяйственный. Председательствует в колхозе. Ему в деревне нужны рабочие руки. А я вот тут, понимаешь, фрицев бью. Но ничего, победим — приеду, молочка попью». Не попьет молочка. А старый отец так и не дождется сына.

Ловец шел и думал о каждом из них. Он помнил их лица. Он помнил их голоса. Помнил, как они шутили, как делились с мирными жителями в освобожденных деревнях последними концентратами из сухпайка. И теперь этих ребят не стало. Ловец знал: в их гибели есть и его вина, а не только вина немцев. Потому что он — попаданец. Он знает будущее. Он мог бы, наверное, спасти их. Он мог бы предупредить. Он мог бы выбрать другой путь. Мог бы, например, усилить медслужбу, взяв в свой отряд на только санинструкторов, но и какого-нибудь талантливого хирурга, который прошел десантную подготовку. Но где же такого взять? Да и РПГ какое-нибудь против танков и огневых точек можно было уже, наверное, подсказать специалистам-оружейникам. Но там не так-то все просто с кумулятивным зарядом. Вот только, писать официальные бумаги наверх — это дело долгое и неблагодарное. Сказать тому же Ильину из шарашки, наверное, мог бы. Но тот и без того загружен работой с теми самыми образцами, которые, на самом деле, были собственной экипировкой Ловца…

А сам он все-таки боец, а не инженер. Как бы там ни было, а он не смог спасти всех. И теперь многие мертвы. А он — жив. Он понимал, что война, и люди гибнут. Без этого на войне не бывает. Но все-таки чувствовал вину.

— На два часа, сто метров, — прошептал сержант Самойлов, идущий справа. — Еще двое за деревьями.

Ловец посмотрел в оптический прицел и сделал два выстрела. Еще два трупа в фельдграу вывалились из-за стволов сосен. Сержант смотрел на командира-снайпера, раскрыв рот. У Самойлова была рассечена бровь, кровь запеклась на щеке, но он держался. Как и Буслаев, который шел слева, придерживая левую руку на перевязи после ранения в плечо. Целыми остались пока только сам Ловец и радист Тарас Гринько, который тащил на себе рацию и смотрел по сторонам настороженными и хитроватыми глазами. Этот хуторянин знал толк в том, чтобы вовремя укрыться, используя рельеф местности.

К обеду у Ловца в подчинении осталось лишь трое из двенадцати десантников, которых он привел сюда утром. Остальные погибли. У младлея Старостина дела с потерями тоже обстояли не лучше. В живых оставалось лишь пятеро саперов из всего взвода, когда атаку немцев все же отбили. Теперь они укрепляли захваченные позиции на придорожном холмике. Итого — десять человек вместе с командирами. С таким количеством личного состава много не навоюешь. А задача поставлена расчищать путь для танков, идущей на Зубцов.

— Товарищ майор, нам срочно требуется пополнение, — обратился к нему Старостин, опираясь на сучковатую палку, вместо костыля, чтобы поберечь перевязанную раненую ногу.

— Попрошу помощи у полковника Митрохина, — ответил Ловец. — Пока продолжаем выполнять боевую задачу, зачищаем подножие холма и закрепляемся на высоте, а дальше посмотрим. Нормально мы немцам врезали.

Но он знал: это неправда. Ничего не нормально. Немцы скоро соберут новый ударный кулак и пойдут в контратаку, надеясь вернуть утраченные позиции в Алексино. Они всегда так делали. Дай только врагам время, так они подтянут резервы: пехоту, артиллерию, танки, пришлют самолеты при первой возможности, чтобы ударить всеми силами.

Немцы так просто не отступают. Они очень упорные. Если бы было по-другому, то не захватили бы столько территорий. Они опытные и опасные вояки. И они наносят существенные потери Красной Армии. Особенно много красноармейцев гибнет в наступлениях…

А он помнит все лица тех, кто погиб рядом с ним. И Ловец знал, что будет помнить их всегда. До конца своей жизни. Даже если он проживет сто лет уже в этой реальности. Даже если умрет от старости в своей кровати, окруженный детьми и внуками. Он будет помнить. И это — его бремя не только командира, но и попаданца. За то, что он знает будущее, но не может многого изменить, не может спасти всех. Да и что он может теперь без покровителей наверху, без Угрюмова? Его лицо со шрамом он тоже хорошо помнил. Оно часто всплывало из памяти… Как и лицо Клавдии…

Когда они вышли к дороге, на ней все еще горели танки. С советскими звездами и с немецкими крестами. Чад, едкий удушливый дым, копоть, запахи жженной резины и горелой плоти наполняли воздух перед придорожной возвышенностью.

Тут Ловец приказал Гринько вызвать Митрохина.

— Семьдесят седьмой, это девяносто девятый. Слышите меня?

Сквозь помехи прорвался голос комбрига:

— Слышу. Докладывайте.

— Мы захватили придорожную высоту с немецкими пушками и отбили атаку. Путь для танков открыт. Но у меня большие потери. Осталось всего три бойца. Еще пятеро саперов у Старостина на позиции. Сам Старостин ранен. У меня ранен сержант Буслаев.

Митрохин помолчал. Потом сказал тихо:

— Понял, майор. Закрепляйтесь. Я пришлю медиков и напомню командованию о подкреплении.

Зибер лежал в кустах и смотрел в бинокль. Рядом с ним лежал Отто, прижимая к себе карабин. За ними рассыпались по лесу и залегли, затаившись, сотня солдат группы «Вольфшанц». Элитные бойцы СС, отобранные лично Гиммлером для особой подготовки, для обучения диверсиям. Каждый из них прошел особую жестокую школу. Каждый из них был убийцей.

Зибер смотрел на дорогу, которая вела от Алексино к Зубцову. Но сначала через гряду высот к Волге. Именно там он и устроил засаду. Он знал: Ловец обязательно пойдет по этой дороге. Он будет расчищать путь для русских танков. Он будет идти впереди. И потому выпадает хороший шанс поймать Ловца в ловушку.

— Герр гауптштурмфюрер, — прошептал Отто. — Вы уверены, что он пойдет здесь?

— Уверен, — ответил Зибер. — Ловец — профессионал. Он пойдет там, где его не ждут. Он пойдет через лес, по обходным тропам. Я неплохо знаю его тактику. Он всегда идет впереди. Он всегда расчищает путь. И он всегда действует неожиданно. Например, обходит высоты и наши укрепленные позиции с тыла. И потому мы будем ждать его здесь в лесу, а не у дороге. Мы станем сюрпризом на его обходном маршруте.

— А если он изменит тактику? — спросил Отто.

Зибер ответил:

— Он не изменит. Ловец — упрямец. Он верит в свою тактику. И он будет ей следовать.

Зибер посмотрел на своих людей. Они лежали в кустах, замаскированные. Они были готовы. Они ждали. И когда Ловец появится — они его уничтожат.

— Фриц, — обратился Зибер к ротному командиру Фрицу Гепнеру, тоже гауптштурмфюреру, как и он сам, но подчиненному, потому что операцией командовал по-прежнему Зибер. — Ты берешь левый фланг. Я — правый. Когда Ловец войдет в зону поражения — мы открываем шквальный огонь. Никто не должен выжить. Понял?

Тот ответил коротко:

— Понял.