Зибер кивнул, бросил тоже коротко:

— Хорошо. Ждем.

Зибер снова посмотрел в бинокль. Дорога пока по-прежнему была пуста. Но он знал: скоро здесь появится Ловец. И тогда, — или он победит в схватке, или умрет. Третьего не дано.

Ловец стоял на захваченной высоте и смотрел на запад. Там, за грядой холмов, лежал Зубцов. Маленький городок в верхнем течении Волги, который сейчас решал судьбу всего Ржевского выступа. Когда немцы отступили, а советские танки продвинулись еще на несколько километров вперед, Митрохин решил перенести свой КП на эту высотку. И теперь Ловец получил возможность рассматривать пейзаж рядом с полковником в стереотрубу.

В серой дымке, подсвеченной солнцем, показавшимся из-за облаков, он видел вдали линию высот перед Волгой и отступающие колонны пехоты и танков. Немцы не бежали. Они отступали организованно. Четко выполи приказ на отход к гряде приволжских холмов.

Голос немолодого комбрига прозвучал над ухом устало, но твердо:

— Я получил приказ из штаба фронта. Пока остаемся на месте. Мы не идем на Зубцов прямо сейчас. Мы останавливаемся на достигнутом рубеже, закрепляемся и ждем подхода основных резервов.

Ловец замер, он был неприятно удивлен такой медлительностью.

— Товарищ полковник, — сказал он, наконец-то оторвавшись от стереотрубы. — Немцы отступают. Мы можем прорваться к городу сходу на плечах неприятеля. Еще немного — и мы возьмем Зубцов!

— Это приказ, майор, — отрезал Митрохин. — Жуков лично распорядился ждать подхода подкреплений. Немцы подтягивают резервы. Сюда идут большие силы, стрелковые дивизии и еще одна подвижная группа. Целый корпус. А если мы рванемся вперед раньше времени, то немцы, нас отрежут. Мы и так растянули фланги этой атакой. Я не могу рисковать всей операцией штаба.

Ловец сжал кулаки. Он понимал логику. Но он также знал, — из будущего, из своей памяти, — что будет дальше. Немцы не просто отступают. Они перегруппировываются и, как всегда, готовят контрудар. Это их обычная тактика. И если сейчас не взять Зубцов, то через несколько дней его придется брать с суровым боем, прорываться через подготовленные позиции. И тогда погибнут тысячи.

— Товарищ полковник, — сказал он тихо. — Я не могу спорить с приказом. Но я могу просить разрешения. Дайте мне взвод в двадцать пять человек и четыре часа. Я со своими диверсантами войду на высоты впереди. Мы захватим батарею. Мы удержим высоту до подхода основных сил. Если не получится — я отойду. Потери будут. Но это меньше, чем, если полягут тысячи в лобовом штурме.

Митрохин молчал. Ловец слышал, как немолодой полковник дышит, хрипло втягивая воздух прокуренными легкими. Где-то впереди и по флангам стреляли пушки и рвались снаряды. Там продолжался бой. А в небе советские и немецкие истребители кружили смертельные карусели, гоняясь друг за другом.

— Ты сумасшедший торопыга, — сказал наконец полковник, посмотрев Ловцу прямо в глаза. — Но я тебя понимаю. Я тоже не люблю отступать. Но я не буду посылать людей на верную смерть ради твоей авантюры. Ждать — это мой приказ.

— Я понял, — неохотно выдавил из себя Ловец. — Значит, придется ждать.

Ловец уже не только прекрасно понял, но и прочувствовал на себе, что советская система работает по своим собственным законам. И война с Германией — это не набор отдельных решений одного человека, если только, наверное, этот человек не сам Сталин. На исход влияют объективные факторы: экономика, логистика, идеология, ошибки и успехи командования на всех уровнях, разные случайности. И даже самый опытный военачальник из будущего не может в этой реальности обладать всесилием. Опять же, если он не очутился на месте самых первых лиц страны. Но и они влияют на систему ограниченно, потому что она обладает огромной инертностью.

И даже генсек Сталин не является, по сути, диктатором: он вынужден постоянно вести аппаратные игры и принимать решения коллегиально в рамках Ставки ВГК и Комитета Обороны. А сам Ловец всего лишь майор. И ему еще повезло, что встретил такого прозорливого человека, каким был Угрюмов. И даже, будь этот майор госбезопасности со шрамом через всю левую щеку жив, какие-то его подсказки могли бы сработать локально, но глобально изменить тактику, стратегию или решения на самом верху одному человеку не под силу. Даже если он занимает не самое плохое положение внутри системы.

И ведь всегда остается человеческий фактор. На фронте все решают люди. Даже с самыми лучшими знаниями и навыками из двадцать первого века любой командир, попавший в те условия, в которых оказался Ловец, начнет делать ошибки, вызванные незнанием местных реалий, условиями хаоса совсем иной войны и методов ведения военных действий, нехватки ресурсов и неопределенности в отношениях с особистами и комиссарами. Потому попытки «подправить» стратегические решения могут привести к еще большим потерям. Этого и опасался Ловец. Потому оставил свой смартфон в тайнике у собственного молодого деда, а не отдал его тому же Ильину из шарашки или Габунии, порученцу Берии. Он опасался, что знания из смартфона могут не помочь, а лишь запутать ситуацию в управлении страной в условиях войны и привести к еще большему провалу на фронтах.

У Ловца имелись знания из будущего, но он сознавал, что они фрагментарны. Он не знает всех нюансов технологий, чтобы, например, делать эффективные ракеты гораздо раньше, чем было в его прежней истории. Он не мог назвать состав и методы получения особых сплавов и топлива для ракетных двигателей, не мог помочь с изготовлением полупроводников, не мог много чего. Его в военном училище обучали воевать на тактическом уровне, выживать и наносить ущерб противнику в самых суровых условиях. Что, собственно, он и делал. Но, здесь, вокруг него, все было иное: снабжение, логистика, советские бюрократия с идеологией. Что-то он мог подсказать, но что-то мог и исказить. А на войне ошибки всегда ведут к потерям на поле боя. Потому он вмешивался в происходящее достаточно осторожно.

Он был и там командиром, офицером, прошел не только обучение в военном училище, но и особую подготовку для спецназа, имел опыт командования подразделением и даже военных действий в составе ЧВК. Здесь он, что называется, вписался в реальность 1942 года неплохо. Можно сказать, что повезло. Покойный Угрюмов снабдил его надежной легендой. И он стал аж целым майором ОСНАЗа при штабе Жукова. Но его возможности все равно были ограничены уставом, структурой подчинения и уровнем доверия со стороны вышестоящего командования. Он не мог единолично принимать стратегические решения уровня фронта, — для этого нужна соответствующая высокая штабная должность, а не рискованное положение диверсанта в полевых условиях на переднем крае.

Он понимал, что все имеет свою цену. Что любая попытка кардинально изменить историю — это всегда риск. Любое серьезное вмешательство, — например, попытка остановить наступление в критический момент, — может привести к еще большей катастрофе. История имеет инерцию, и «переписать» ее непросто.

Это только в книгах про попаданцев, которые читал Ловец еще до своего попадания, все выглядело иначе. Герои на раз-два меняли все вокруг. Но, в настоящей жизни так не получалось. А цена ошибок была слишком высокой. Сунься он со своими советами к высшему начальству, и посадили бы непременно. Хорошо еще, если бы обошлось сумасшедшим домом. Смартфон, конечно, изъяли бы, чтобы попробовать изучить. Но где гарантия, что не решили бы, что все это провокация империалистов? Опять же, человеческий фактор и партийная бюрократия, как и идеологические установки не поддаваться провокациям, могли сыграть против любого прогрессорства.

Реально же попаданец мало что мог бы изменить. И Ловец четко понимал ограниченность своего влияния. Но с его стороны это была не столько констатация бессилия, сколько принятие реальности. За время своего попаданчества он уже понял, что здешняя жизнь военного времени — это не сценарий, который легко переписать. Даже, имея знания из следующего века, Ловец в условиях этой войны с Германией уже не раз сталкивался с непреодолимыми барьерами в виде советской бюрократии и четкого централизованного подчинения, где, если я начальник, то ты — дурак. И наоборот. Тем более — в армии, где приказы вышестоящих не обсуждаются. Потому, раз полковник приказал ждать. Значит, Ловцу не оставалось ничего иного, как подчиниться.