— Я и сегодня бессмертного не изображал, — ответил Штурмин. — Просто других желающих выйти к немцам не нашлось.

— Здесь у всех объяснение уважительное, — заметил врач, обрабатывая рану. — Один танк руками останавливал, второй решил, что немецкая мина его испугается, третий после пулевого ранения ещё два километра пулемёт тащил. Потом все удивляются, почему врач ругается.

Плечо промыли, удалили из раны мелкие частицы ткани и древесины, после чего наложили швы. Порез на предплечье оказался неглубоким, его тоже обработали и стянули. Рёбра остались целы, хотя сильный ушиб заставлял Алексея дышать осторожнее. На лице обнаружились рассечённая губа, разбитая скула и несколько ссадин, не требовавших ничего, кроме йода.

Закончив, врач подписал карточку и передал её санитару.

— В хирургическую палатку его не нужно, — распорядился военврач. — Разместите в отделении легкораненых, температуру проверять утром и вечером. Питание по первой норме. Через три дня осмотрю ещё раз, а пока руке покой.

Алексею выдали чистую нательную рубаху и уложили на свободную койку в длинной палатке. Между койками оставались узкие проходы, возле каждой стояла небольшая табуретка для вещей и посуды. Под брезентовой крышей пахло лекарствами, свежими бинтами и влажной землёй. Несколько человек спали, кто-то негромко разговаривал, в дальнем углу санитар менял повязку бойцу с обожжёнными руками.

Оружие и снаряжение приняли по описи. Вещевой мешок положили под койку, трофейный «МП–40» отправили в оружейную палатку. Немецкий пехотный нож, пуукко, магазины и гранату тоже записали.

После перевязки Штурмин проспал несколько часов и проснулся к вечерней раздаче пищи.

Кормили раненых лучше, чем на передовой, хотя никакой роскоши здесь, разумеется, не было. Санитар поставил на табурет миску густого супа с картофелем и мясом, гречневую кашу, два куска хлеба и кружку сладкого чая. Алексей ел не торопясь, работая левой рукой, поскольку правую врач велел пока не тревожить. Еды хватало. Организму после потери крови и напряжения требовалось восстанавливаться, и в медсанбате это понимали не хуже него.

На соседней койке лежал Филя. Ногу ему обработали, пулю вынули, кость оказалась задета по касательной. Врач обещал, что ходить он будет, хотя в строй вернётся нескоро.

— До госпиталя завтра повезут, — сообщил Филя, когда санитар отошёл. — Говорят, месяца два проваляюсь, потом ещё ходить учиться. Умеют немцы жизнь человеку испортить.

— Зато ногу не отрежут, — заметил Штурмин. — Остальное поправимо.

— Врач то же самое сказал, только длиннее и с медицинскими словами, — ответил Филя. — Ты как?

— Плечо зашили. Через несколько дней станет ясно.

— Сивый там всем рассказывает, что ты возле амбара половину немецкой армии ножом перерезал. К вечеру их станет человек тридцать, а к утру, думаю, целая рота.

— Передай ему, чтобы считал патроны, а не немцев.

Филя усмехнулся и устроился удобнее.

Пока Штурмин находился в медсанбате, в штабе штрафной роты составляли документы по итогам боя.

Капитан Руденко занял уцелевший класс в деревенской школе. На сдвинутых столах лежали карты, списки личного состава, донесения о потерях и найденные у немцев документы. За окнами бойцы восстанавливали позиции, сапёры проверяли дорогу, а связисты тянули новый провод к штабу батальона.

В учительской находились лейтенант Тарасов, политрук Лаптев, сержант Корнеев и писарь. На краю стола лежало наградное представление на Штурмина.

Руденко ещё раз прочитал текст и отложил лист.

— Подробный подсчёт убитых возле амбара в представлении будет не лишним, — сказал капитан. — Мы подтверждаем, что Штурмин обнаружил обходную группу и сорвал захват позиции. Свидетелей достаточно, тела осмотрены, немецкие документы собраны. Нельзя написать, что он уничтожил значительную часть штурмовой группы противника в ближнем бою и тем самым предотвратил прорыв в амбар. Сколько он там зажмурил? Десять? Так и напиши.

Корнеев, стоявший у карты, кивнул.

— Так будет точнее, товарищ капитан. Сивый и Алим видели почти всё, Филя — только часть. Немцы возле стены лежали вперемешку, и теперь уже не разберёшь, кого достала граната, кого наши из амбара, а кого Штурмин ножом, но десятерых-то он точно взял на нож, а сколько ещё положил из автомата.

Лейтенант Тарасов взял со стола копию рапорта.

— Одной рукопашной там дело не ограничивается. Ночной выход, найденный подход, снятые часовые, захват амбара и отражение контратаки — это всё одна задача. К Красной Звезде представление пройдёт, но я бы не удивился, если в дивизии решат повысить награду.

— Пусть повышают, — ответил Руденко. — Моё дело изложить факты без лишней красоты. Есть ещё вопрос с освобождением. Ранение получено в бою, задачу выполнил, представление оформлено. Держать его дальше в штрафной роте оснований нет.

Политрук Лаптев медленно сложил листы.

— Освобождение сомнений не вызывает. Сомнения вызывает сам Штурмин. До высоты он был обычным рядовым, после неё начал действовать как опытный разведчик. Можно списать на контузию изменение поведения, но нельзя списать на неё знания тактики, оружия и рукопашного боя.

Корнеев недовольно поджал губы, однако ответил спокойно:

— Разбираться в этом будет особый отдел. Я могу говорить только о том, что видел сам. Штурмин не пытался подчинить себе отделение, не уговаривал людей нарушать приказы и не строил из себя командира. Когда я отдавал приказ, он выполнял. Когда немцы вышли к глухой стене и ждать было некогда, сделал то, что должен был сделать любой из нас, если бы сумел.

— Любой из нас там бы не справился, — заметил Тарасов. — В этом вся проблема.

Руденко подвинул к себе чистый лист.

— Поэтому и прибудет человек из особого отдела. Первый рапорт уже ушёл в полк, вместе с сообщением о представлении к награде. Завтра Штурмина опросят, после чего документы направят в Наградную комиссию. Я дополнительно укажу, что после выздоровления его целесообразно использовать в разведывательном подразделении. Возвращать такого человека в обычную стрелковую роту — всё равно что забивать микроскопом гвозди.

Писарь принялся переписывать окончательный вариант.

К полудню следующего дня в медсанбат приехал старший лейтенант НКВД Козырев[1].

Он не стал сразу идти к Штурмину. Сначала поговорил с Руденко и Корнеевым, затем отдельно опросил Сивого, Алима и Филю. Интересовали его неслухи и не количество немецких трупов, а последовательность событий: кто предложил разведку, кто выбрал маршрут, кто отдавал приказы, как Штурмин вёл себя до боя и после него, не пытался ли склонять людей к неповиновению.

Лишь закончив со свидетелями, Козырев вошёл в палатку легкораненых.

Штурмин сидел на койке, прислонившись спиной к сложенной шинели. После утренней перевязки плечо болело меньше, температура оставалась нормальной. На табуретке лежали чистая ложка и кружка после завтрака, а сам Алексей аккуратно разминал мышцы и сухожилия руки.

Старший лейтенант поставил возле койки свободный стул, сел и положил планшет на колени.

— Красноармеец Штурмин, я уже ознакомился с рапортом командира роты и поговорил с людьми, находившимися рядом с вами, — начал Козырев. — По бою существенных противоречий нет. Вы действовали против противника, выполняли поставленную задачу и не пытались нарушить управление подразделением. Однако остаётся вопрос о происхождении ваших знаний. До недавнего времени вы ничем не выделялись, а теперь демонстрируете подготовку, которой рядовой стрелок получить не мог.

Штурмин спокойно выслушал его и лишь затем ответил:

— На этот вопрос объяснений не будет, товарищ старший лейтенант. Не потому, что я боюсь допроса или пытаюсь что-то выторговать, а потому, что не вижу смысла обсуждать происхождение моих знаний. Проверяйте всё, что можно проверить: биографию, службу, нахождение на оккупированной территории, возможные связи с немцами, документы, оружие, показания людей. Если найдёте признаки работы на противника, тогда и разговаривать станем иначе. Но рассказывать, откуда я умею делать то, что умею, не собираюсь. Но сразу скажу, что покажу любую щербину на нашей двери в дом, покажу закопанный в саду ножик и книги в школьной библиотеке разрисованные собственноручно.