— Тихонов уже объяснил примерно то же самое, товарищ майор, — ответил Штурмин. — Похоже, в моём деле это самый популярный вопрос.

Руденко некоторое время смотрел на него.

— Я привык, что вы рядом, Алексей. Когда начиналась очередная дрянь, можно было хотя бы спросить, что вы о ней думаете. Иногда ответ раздражал, но обычно помогал. Теперь придётся обходиться без этого.

Штурмин почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось.

Руденко впервые назвал его по имени без звания и фамилии.

— Вы справитесь, Павел Сергеевич, — ответил Алексей. — У вас теперь батальон и достаточно людей, которые умеют думать. Нечаев уже не тот командир, каким был у Дубровки. Сивый научится отвечать за расчёт, если не позволять ему изображать ветерана перед пополнением.

— Я не о батальоне беспокоюсь, — сказал Руденко. — Там работы много, но она понятная. Вы снова полезете туда, откуда нормальные люди стараются выбраться.

— Вероятно, — признал Штурмин.

— Тогда хотя бы не делайте вид, что вам никто не нужен, — произнёс Руденко. — На фабрике это несколько раз едва не закончилось плохо.

— Постараюсь, Павел Сергеевич.

Руденко протянул руку.

— Отдыхайте до отправки. Завтра получите новое обмундирование. С людьми попрощаетесь сами, без строя и речей.

Сивый узнал о переводе вечером.

Он долго молчал, сидя на койке и держа между коленями разобранный диск «ДП». Потом собрал пружину, закрыл крышку и только после этого заговорил:

— Значит, в Москву, а потом за немцами по особому счёту?

— Сначала проверка и подготовка, — ответил Штурмин. — В группу меня ещё не приняли окончательно.

— Примут, — уверенно произнёс Сивый. — Ты слишком неудобный человек, чтобы оставить тебя командовать обычным взводом.

Алексей усмехнулся, хотя весёлого было мало.

— Тебя оставляют помощником командира пулемётного отделения. Учись распределять позиции и следить не только за своим оружием. Руденко может поставить тебя на отделение раньше, чем ты думаешь.

— Я слышал, — сказал Сивый. — Ты им тоже объяснил, что меня с собой брать нельзя?

Штурмин не стал лгать.

— Объяснил. В группе служат люди с большой подготовкой. Ты попытался бы доказать, что не хуже, и полез бы туда, где нужно сначала подумать.

Сивый нахмурился.

— Может, я сам должен был решать?

— Когда будешь готов, решишь сам. Сейчас у тебя есть возможность стать командиром и не погибнуть в первой операции из-за желания кого-то впечатлить.

Пулемётчик несколько секунд смотрел на него, затем отвёл глаза.

— Злюсь, — признался он. — Но понимаю. Это ещё хуже.

— Пройдёт.

— Не обещай того, чего не знаешь, — буркнул Сивый. — Лучше отдай немецкий пистолет на память.

— «Вальтер» поедет со мной.

— Тогда хотя бы пачку немецких патронов.

— Они другого калибра.

— Жадный ты человек, Алексей.

На этот раз Штурмин рассмеялся.

Через три дня он получил офицерскую гимнастёрку, документы и предписание. Новые знаки различия лежали непривычно ровно, будто принадлежали другому человеку. Сержантские петлицы Алексей убрал в вещевой мешок, не решившись выбросить.

Перед рассветом капитан Зайцев подъехал к казармам на серой машине.

Штурмин вынес вещевой мешок, чехол с трофейным «Маузером» и деревянный ящик с немецкими патронами. «Вальтер P38» находился в кобуре на ремне.

Сивый и Нечаев стояли у крыльца. Руденко не вышел: в штабе уже принимали очередную группу пополнения.

— Письма писать не обещаю, — сказал Штурмин, укладывая винтовку на заднее сиденье. — Но если окажусь рядом, загляну.

— Только не ночью через окно, — попросил Сивый. — У нас часовые нервные.

Нечаев пожал Алексею руку.

— Удачи, товарищ лейтенант.

Новое обращение заставило Штурмина на мгновение задержать взгляд на бывшем командире взвода.

— Вам тоже, товарищ капитан.

Зайцев посмотрел на часы и приказал водителю трогаться.

Машина выехала из двора, свернула к станции и вскоре скрылась за мокрыми после ночного дождя домами.

Продолжаются переговоры товарища Молотова и представителей Ирана. Беседы проходят в тёплой, дружеской обстановке и конструктивном ключе.

От Советского Информбюро 25 августа 1942 года.

Экзамен

До Москвы Штурмин ехал вместе с капитаном Зайцевым.

Купе было старым, с жёсткими полками, мутным окном и одеялами, впитавшими угольную гарь, табачный дым и запах множества прежних пассажиров. После фабричных подвалов оно всё равно казалось почти неприличной роскошью. Здесь не осыпался с потолка кирпич, не рвался возле стены телефонный провод, а человек мог вытянуть ноги, не проверяя сначала, не лежит ли под полкой граната или чья-нибудь оторванная рука.

Поезд часто останавливался, пропуская воинские эшелоны. За окном тянулись платформы с техникой, санитарные составы, цистерны, вагоны с людьми и ящики, уходившие к фронту быстрее, чем страна успевала производить новые. На станциях женщины носили кипяток, железнодорожники перебегали между путями, патрули проверяли документы, а раненые смотрели из открытых дверей санитарных вагонов с одинаковым выражением усталого безразличия.

Зайцев почти не разговаривал.

Он передал Алексею предписание, ещё раз проверил печати и сообщил лишь, что в Москве решение о зачислении будет принимать майор Тихонов. Никаких обещаний, предварительных поздравлений и рассказов о том, насколько сильно новое подразделение нуждается именно в Штурмине, капитан не произносил.

Это Алексея устраивало.

После наград, вызовов к командованию и разговоров о редких способностях ему всё чаще казалось, что окружающие начинают видеть не человека, а длинный список удачных эпизодов. Портфель, самолёт, фабрика, снайпер, Рейнгард, егеря. На бумаге всё складывалось ровно и убедительно. В памяти вместо ровного списка оставались грязь, страх, чужая кровь и несколько случаев, когда между успехом и смертью находился один не замеченный немцами проход.

В группе Тихонова эти истории ничего не должны были значить.

Там уже служили люди, которых отбирали не за красивые характеристики. Они ходили за линию фронта и возвращались оттуда до появления Штурмина. Новый человек мог оказаться полезным, а мог нарушить давно сложившийся порядок, начать тянуть решения на себя и однажды погубить остальных.

Алексей понимал, что на месте Тихонова тоже не поверил бы одним донесениям.

Спал он плохо. Несколько раз просыпался от лязга колёс, искал рукой трофейный «Вальтер P38» и только потом вспоминал, что находится в поезде. Раненый бок почти не болел, но тело продолжало реагировать на каждый резкий звук раньше сознания.

Утром второго дня Зайцев принёс два стакана чая и пакет сухого печенья.

— До Москвы осталось около четырёх часов, — сообщил капитан, поставив один стакан перед Штурминым. — После прибытия вас сразу повезут в учебный центр. Майор Тихонов просил не давать вам никаких сведений о порядке проверки.

— Значит, вы всё-таки знаете, что меня ждёт, — заметил Алексей.

— Знаю только, что проверка займёт не один час и начнётся в день прибытия, — ответил Зайцев. — Степан Григорьевич считает, что наспавшийся, заранее подготовленный человек показывает не то же самое, что уставший и не понимающий обстановки.

— Разумно, — признал Штурмин. — На задании противник тоже редко выдаёт расписание испытаний.

Зайцев посмотрел на него поверх стакана.

— Ещё он просил передать, что личное оружие у вас временно заберут. Работать будете с тем, что выдадут на месте.

— «Маузер» тоже?

— Винтовку примут на хранение и вернут после проверки. Патроны останутся вместе с ней по описи.

Алексею это не понравилось, хотя он понимал смысл решения. Призовой «Маузер» Хагена был пристрелян под него, «Вальтер» проверен в бою, а трофейный окопный нож давно лежал в руке привычнее штатного штыка. С таким оружием он показывал бы не только собственные навыки, но и результат многодневной подгонки.