К полудню Штурмин занял место в глубине второго этажа, в проломе, прикрытом обломками балки. Сивый лежал рядом и наблюдал за улицей через отдельную щель.

Десятикратной «Цейсс» приближал немецкие развалины непривычно сильно. В прицеле были отчётливо видны трещины в кирпиче, край доски, кусок провода и тёмный проём дома, откуда время от времени появлялся наблюдатель.

Алексей подождал.

Человек в немецкой каске высунулся лишь наполовину, посмотрел на фабрику в бинокль и задержался, выбирая сектор.

Штурмин плавно выбрал свободный ход спуска.

«Маузер» толкнул плечо, и наблюдатель исчез из проёма. Алексей сразу отполз от винтовки, снял её с опоры и вместе с Сивым ушёл к запасной позиции.

Через полминуты немецкая пуля ударила в край пролома, где только что находилась голова Штурмина, выбив из стены веер кирпичной крошки.

На подступах к Сталинграду идут тяжёлые оборонительные бои. Части 82-й стрелковой дивизии героически обороняют рубеж, не давая фашистским оккупантам войти в город. Бойцы отдельной сводной роты 82 дивизии слаженными и умелыми действиями обороняют здание фабрики металлоизделий, уничтожая метким огнём фашистских оккупантов.

От Советского Информбюро 8 августа 1942 года

Выстрел

Трофейная винтовка позволила Штурмину контролировать несколько улиц и дальних проходов, которыми немцы прежде пользовались почти без опаски.

Он не стрелял по каждому солдату, появившемуся в окне или перебегавшему между домами. Обычный пехотинец, тащивший ящик патронов или связку гранат, редко стоил раскрытой позиции. Гораздо важнее были наблюдатели с биноклями, командиры расчётов, артиллерийские корректировщики и связные, появление которых обычно предшествовало обстрелу или новому движению войск.

Десятикратный прицел «Carl Zeiss Jena», установленный на винтовке Пауля Хагена, давал ясное изображение даже сквозь городской дым, однако требовал аккуратной работы. При таком увеличении поле зрения становилось узким, любое движение оружия сразу бросалось в глаза, а после выстрела цель легко терялась. Винтовка предназначалась не для быстрой стрельбы по бегущей пехоте, а для одного точного попадания с заранее подготовленного места.

Штурмин берёг и ствол, и патроны. Среди трофейных ящиков встречались разные партии, заметно отличавшиеся качеством. Для дальней стрельбы он оставлял только те боеприпасы, которые после проверки давали наиболее ровный результат. Остальными можно было пользоваться на небольших дистанциях, но превращать редкое призовое оружие в обычную магазинку Алексей не собирался.

Сивый наблюдал за его бережливостью несколько дней, прежде чем заметил:

— Алексей, ты с этой винтовкой обращаешься как с богатой невестой: носишь осторожно, кормишь только отборным и никому в руки не даёшь. При этом она у тебя почти не стреляет.

— Невеста хотя бы способна сказать, чем недовольна, — ответил Штурмин, протирая объектив мягким лоскутом. — Здесь узнаешь об ошибке только после промаха. Ударишь оптикой о кирпич, возьмёшь плохой патрон или выдашь позицию ради первого попавшегося немца — и винтовка превратится в тяжёлую палку с красивой серебряной накладкой.

Сивый признал довод убедительным и вернулся к «ДП».

За следующие дни Штурмин сменил больше десятка позиций. Иногда он поднимался под остатки крыши, иногда устраивался в глубине верхнего этажа, откуда через узкую щель между обрушенными стенами просматривалась одна улица. Несколько раз занимал место ночью, лежал до полудня и уходил, так и не сделав ни одного выстрела.

У каждой позиции было не меньше двух выходов. Ствол не высовывался за край пролома, объектив оставался в тени, а под локтями не должно было лежать ничего способного сдвинуться, звякнуть или посыпаться вниз. Особое внимание приходилось уделять железу: разбитые балки и листы кровли от близких разрывов начинали дрожать, и любой плохо закреплённый обломок мог выдать стрелка раньше, чем немецкий наблюдатель попадёт в прицел.

Противник быстро заметил перемену.

В окнах напротив фабрики всё реже появлялись люди с биноклями. Офицеры пересекали открытые участки бегом, пулемётные расчёты устанавливали оружие глубже помещений, а наблюдатели больше не задерживались в проломах дольше нескольких секунд.

Нескольких точных выстрелов оказалось достаточно, чтобы заставить немцев тратить больше времени на каждое перемещение.

Штурмы при этом не прекратились.

Пехота продолжала пробираться через соседние здания, подвалы и проломы, которые немецкие орудия выбивали в стенах. Танки после потерь во дворе держались дальше и стреляли прямой наводкой с улиц. Авиация разбивала верхние этажи, склады и котельную, однако перед каждой атакой сапёры успевали подготовить новые заряды и перераспределить огонь.

Немцы несколько раз входили внутрь главного корпуса, но закрепиться не смогли. В одном месте их накрыл заряд, спрятанный на балке над лестничной площадкой; в другом металлический мусор выбросило из корпуса разбитого станка поперёк узкого прохода. После каждого боя люди Щербины меняли расположение ловушек. На разрушенной фабрике заряд можно было спрятать среди кабелей, вентиляционных коробов, обломков перекрытий, внутри оборудования или над самой головой наступающих, причём человек мог несколько раз пройти рядом и всё равно не заметить ничего лишнего.

Потери всё равно росли.

Воду доставляли ночью. Боеприпасы переносили по подвалам и техническим тоннелям. В нескольких отделениях осталось меньше половины первоначального состава, поэтому соседние подразделения всё чаще закрывали общие участки, не разбираясь, кому прежде принадлежало конкретное окно, лестница или коридор.

В тот день немцы с утра атаковали правое крыло, где стрелковый батальон удерживал складской корпус и два разрушенных дома. К полудню наступление остановилось. Миномёты продолжали обстреливать переходы, пулемёты били по проломам, однако пехота отошла за дальние здания.

Штурмин находился на верхней площадке полуразрушенной лестницы. Через выбитый угол стены отсюда просматривались дальний перекрёсток, участок улицы и несколько домов за передовыми немецкими позициями.

Расстояние до перекрёстка превышало семьсот метров.

При чистом воздухе винтовка позволяла работать и дальше, но над улицами стоял дым, нагретый воздух дрожал, а порывы ветра менялись между зданиями. Алексей заранее определил расстояние по карте, ширине улицы и размерам сохранившихся домов, после чего несколько раз проверил расчёт по прицельной сетке.

Он лежал здесь почти три часа и уже собирался уходить, когда на перекрёстке появились две штабные машины и несколько мотоциклов.

Сначала из машин вышли охранники и младшие офицеры. Они осмотрели ближайшие здания, выставили людей возле стен и только после этого открыли дверцу второй машины.

Последним появился высокий офицер в фуражке.

Знаков различия на такой дистанции Штурмин не видел даже через десятикратную оптику, но поведение окружающих не оставляло сомнений в положении прибывшего. Люди расступались заранее, два офицера держались на полшага сзади, адъютант развернул карту на капоте, а старший выслушивал доклад, почти не глядя на говорившего.

Алексей прижал щёку к прикладу.

Он не знал имени офицера и не мог определить точное звание. Но появление такого начальника у переднего края почти наверняка означало подготовку нового удара. Командир прибыл не рассматривать развалины, а принимать решение, от которого зависело, куда через час пойдут танки, артиллерия и пехота.

Стрелять сразу было нельзя.

Дым тянуло поперёк улицы. Фигуры то исчезали, то снова появлялись. Порыв ветра мог увести пулю достаточно далеко, чтобы вместо старшего офицера попасть в одного из сопровождавших или в капот машины.

Штурмин ждал.

Руки затекали, под грудью давил острый край кирпича. Где-то этажом ниже несколько раз кашлянул раненый. Справа разорвалась мина, и по лестнице посыпалась пыль, но немецкая группа оставалась на месте.