– Можно сначала записать, а потом снимать под готовую фонограмму, – предложил Штурмин.

Александр Наумович медленно посмотрел на него с преувеличенным возмущением.

– Молодой человек, ещё немного, и вы начнёте объяснять мне мою профессию.

Алексей невинно пожал плечами.

– Я думал, уже начал.

Людмила тихо рассмеялась.

Симонов некоторое время слушал спор, а затем перевёл разговор на утреннюю съёмку в детской спальне. Любовь Петровна уже успела рассказать ему про фотографии и рисунки, поэтому Константина Михайловича интересовало, останутся ли они в картине.

Александров подтвердил, что останутся, но специально выносить каждый снимок крупным планом он не собирается: вещи будут просто лежать рядом с детьми, как лежали сегодня.

– И правильно, – согласился Симонов. – Когда слишком долго объясняешь человеку, что перед ним горе, он в конце концов начинает видеть объяснение вместо самого горя.

Алексей посмотрел на него.

– Это надо политотделам сказать.

– Политотделы меня и без того не любят за советы, – вздохнул Симонов. – Зато редакторы обожают, особенно когда вымарывают текст страницами.

Орлова положила ладонь на край стола и уже серьёзнее сказала:

– Детей нельзя жалеть в кадре так, чтобы они сами становились жалкими. Они этого не заслуживают.

Целиковская сразу вспомнила, что было после дубля.

– Сегодня они, по‑моему, жалели вас. Вы ещё снять толком не успели, а они уже побежали спасать Любовь Петровну от одиночества.

Орлова улыбнулась и ничего не ответила.

После ужина часть гостей перешла к камину, остальные остались возле стола. Цфасман сел за рояль, сыграл несколько тактов из только что увиденной оперетты, намеренно изменил ритм и превратил Штрауса почти в блюз, после чего театральные артисты немедленно начали спорить, допустимо ли вообще обращаться с классикой подобным образом.

Асеев воспользовался общим шумом и негромко обратился к Алексею:

– Я видел ваши малые станции.

Штурмин повернулся к нему.

– Серийные?

– Пока предсерийные. Институт прислал заключение: четыре фиксированные частоты, никаких органов настройки у бойца, мощность и дальность для работы группы достаточные. Инженеры, конечно, ругались больше всего именно из‑за отсутствия ручек.

Алексей усмехнулся.

– В бою человеку некогда искать свою станцию среди десятка положений. Канал должен включаться одним движением переключателя.

– Вот именно с этим инженеры обычно и спорят. Им кажется, что чем больше ручек и возможностей настройки, тем совершеннее устройство, а человеку, который ползёт по грязи под огнём, почему‑то кажется наоборот. Поэтому мне и хотелось с вами поговорить.

Асеев вынул из кармана записную книжку, но раскрывать её не стал.

– Завтра предлагать не буду, после сегодняшнего вечера мы оба будем бесполезны, а вот послезавтра приезжайте в институт. Хочу понять, что ещё требуется группе, кроме уже переданного задания.

Алексей покачал головой.

– Сначала поговорите с майором Тихоновым. Требования группы определяет он.

– Уже поговорил.

– И что сказал Степан Григорьевич?

У Бориса Павловича в глазах мелькнула улыбка.

– Что вы назовёте всё желаемое, он вычеркнет невозможное, а инженеры после этого объяснят, почему нельзя изготовить оставшееся.

Штурмин кивнул.

– Значит, обычный рабочий порядок.

Их тихий разговор заметил Симонов, сидевший напротив.

– Всё‑таки секретное. Сначала обещали никого не выгонять, а теперь уже шепчетесь.

Асеев невозмутимо ответил:

– Мы обсуждаем количество ручек.

– На чём?

Борис Павлович посмотрел на него как на дурака.

– На предмете, о котором вам знать необязательно.

Симонов сразу оживился.

– Теперь мне особенно интересно.

– Поэтому и необязательно.

Константин Михайлович поднял ладони, признавая поражение.

Позже Орлова всё‑таки попросила Алексея спеть. Он отказался один раз, затем второй, но довольно быстро понял, что Александров заранее договорился с Цфасманом и вся компания тоже прекрасно осведомлена о предстоящем номере, поэтому сопротивление только затягивает неизбежное.

Алексей сел к роялю.

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда‑то,

А превратились в белых журавлей.

В комнате стихло уже после первой строки, а ещё через несколько секунд люди просто замерли, слушая песню. Симонов сидел, опустив голову, Асеев смотрел в огонь камина, Булгаков сначала держал бокал в руке, затем поставил его на подоконник и больше не притронулся.

Когда Алексей закончил, никто не заговорил сразу. Александров некоторое время смотрел на Штурмина и первым нарушил тишину.

– В эту картину мы её не поставим.

Людмила повернулась к нему.

– Почему?

– Потому что для такой песни нужен совсем другой фильм. Не детская история и не музыкальная комедия.

Орлова тихо спросила:

– А какой?

Григорий Васильевич посмотрел на Алексея и после небольшой паузы ответил:

– Тот, который я пока ещё не умею снимать.

Развивать эту мысль никто не стал. Цфасман снова сел за рояль и начал играть что‑то негромкое и спокойное, разговоры постепенно возобновились, Орлова принесла чай, и через несколько минут дом снова зажил обычным поздним вечером.

К полуночи часть гостей начала разъезжаться. Театральные артисты торопились к машине, Симонову утром предстояло возвращаться в редакцию, Асееву – в институт. Перед уходом Борис Павлович ещё раз напомнил Алексею время встречи и отдельно попросил, если Александров снова соберёт гостей, не привозить на дачу никаких образцов техники.

Режиссёр, конечно, услышал последнюю фразу.

– Почему это?

Асеев застёгивал шинель и ответил совершенно серьёзно:

– Потому что вы немедленно захотите снять их в кино.

– Если вещь хорошо выглядит в кадре, она уже наполовину принадлежит искусству.

Борис Павлович покачал головой.

– Наши вещи должны прежде всего плохо выглядеть для немецкой разведки.

Симонов, уже натягивая перчатки, заметил:

– Кажется, впервые за вечер Борис Павлович победил в споре окончательно.

Когда дверь за последними гостями закрылась, в доме осталось всего несколько человек: Александров, Орлова, Цфасман, Людмила и Алексей. За окнами лежал тёмный заснеженный участок, в комнатах сразу стало тише, а огонь в камине опустился почти до углей.

Орлова собрала оставленные чашки и, остановившись возле рояля, вспомнила:

– Утром опять дети. Теперь они будут ждать, что Алексей Иванович придёт проверять записи.

– Это всё я передам тем, кто занимается розыском, но на съёмку завтра уже не успею.

Любовь Петровна вздохнула.

– Расстроятся.

– Ну не сидеть же мне возле них всё время?.

Людмила тут же взяла его под руку.

– Мы скажем, что тебя вызвали спасать Родину.

Алексей посмотрел на неё.

– Не говори детям глупостей.

– Тогда скажем правду: тебя вызвал командир.

– Это звучит значительно страшнее.

Александров посмотрел на часы и напомнил, что до полудня обещал вернуть героя командиру, поэтому комнаты готовы, чай выпит и пора наконец прекращать разговоры.

Штурмин усмехнулся.

– А вы говорили, что люди искусства не подчиняются распорядку.

– Люди искусства – нет, – ответил Александров, поднимаясь. – Но вашему командиру я обещал.

Ставка Верховного Главнокомандования.  

Директива от 8 декабря 1942 года № 170703  

Командующим войсками Волховского и Ленинградского фронтов о задачах по прорыву блокады Ленинграда и подготовке Мгинской операции

8 декабря 1942 г. 22 ч 45 мин

Совместными усилиями Волховского и Ленинградского фронтов разгромить группировку противника в районе Липка, Гайтолово, Московская Дубровка, Шлиссельбург и, таким образом, разбить осаду гор. Ленинград, к исходу января 1943 г. операцию закончить.