Без него пехота могла только пропустить немецкий танк ближе и пытаться подбить гранатами или бутылками, но с пушкой появлялась возможность держать улицу, перекрёсток или проход между разрушенными зданиями.

Даже несколько выстрелов могли сорвать атаку. Пока немцы засекали пушку, вызывали артиллерию и подтягивали пехоту в обход, расчёт либо менял позицию, либо успевал подбить ещё одну машину.

Танков в городе было мало, поэтому крупными группами их почти не применяли. Машины держали в заводских корпусах, за уцелевшими стенами и в укрытиях у берега. Они выходили на прямую наводку, поддерживали короткие контратаки, били из засад и отходили прежде, чем немцы успевали пристреляться. За день один и тот же танк мог сменить несколько позиций.

Для такой работы требовались горючее, боеприпасы и постоянный ремонт. Через Волгу переправляли запасные траки и катки, детали двигателей, инструмент и сварочные аппараты. Повреждённые машины вытаскивали из‑под огня и чинили в заводских цехах. Ремонтники меняли пробитые узлы, переставляли исправные детали с безнадёжно разбитых танков и возвращали технику в строй, иногда за одну ночь.

Выигранные Штурминской фабрикой дни в итоге давали возможность не только доставить новый танк, но и вернуть в строй старый.

На переправах никто не знал, что задержка немецкого наступления частично началась с действий одного человека. Для грузчиков существовали только ведомости и очередность грузов. Для комендантов переправ – уровень воды, наличие судов, время до рассвета и вероятность налёта. Для механиков – состояние двигателя и настила. Для санитаров – число носилок.

Но результат складывался именно из этого.

Штурмин убил Рейнгарда, и немецкие командиры стали осторожнее выдвигать штабы. Его группа захватила Гота, и проверка дорог из необходимой меры превратилась в постоянное требование и превращало любой выезд в скачки с оркестром. Немецкие приказы проходили дольше, командиры реже приезжали на передовую, а сапёров начали вызывать туда, где прежде обходились охраной и их этих часов складывались дни а из дней дополнительные рейсы, тоннокилометры, и более плотная оборона.

Одна баржа привезла боеприпасы. Другая – два орудия и расчёты. Паром доставил танки. На обратном пути вывезли раненых. Следующей ночью переправили детей и женщин из квартала, который утром уже оказался под обстрелом.

Кто‑то на левом берегу получал операцию вовремя, а кто‑то в городе занимал дом с полным боекомплектом, а не с последними патронами, кто‑то успевал вывести семью до того, как улицу перерезала немецкая пехота.

Связь тоже требовала времени.

Катушки кабеля доставляли вместе с боеприпасами. Связисты разматывали провод через подвалы, траншеи и дворы, прятали его под кирпичом, подвешивали на уцелевших стенах и прокладывали по дну неглубоких канав. После каждого обстрела линии рвались, люди выходили искать повреждение, соединяли концы и снова возвращали командирам возможность управлять ротами и батальонами.

Если связь успевали провести ночью, утренняя атака встречала уже не несколько разрозненных групп, а слаженная оборона участка.

Командир знал, где находится сосед, артиллерист получал координаты, резерв мог пройти через дворы к нужному дому, а санитарный пункт заранее готовился принимать раненых именно с того участка, где ожидался удар.

Воду перевозили в бочках, канистрах и молочных бидонах.

В разрушенных кварталах исправные колодцы с помповыми колонками встречались редко, водопровод не работал, а подходы к реке часто находились под атакой с воздуха и обстрелами дальнобойной артиллерии. Без воды люди не могли долго держать позицию, готовить пищу, промывать раны и охлаждать пулемёты.

Несколько грузовиков с бидонами, успевших проскочить ночью, означали ещё один день обороны.

На складах западного берега имущество не задерживали, сразу распределяя по заявкам. Конечно командиры требовали больше, чем могли получить. Артиллеристам не хватало снарядов, пехоте – гранат и патронов, сапёрам – взрывчатки, медикам – перевязочного материала и медикаментов. Никто не получал всего необходимого, но выигранные дни позволяли доставить хотя бы часть.

Этой части иногда хватало.

В одном квартале противотанковая пушка, переправленная ночью, утром подбила головной танк и перекрыла улицу. В другом сапёры получили тол и обрушили стену в тот момент, когда за ней собиралась немецкая штурмовая группа. В третьем доставленный кабель позволил вызвать огонь по двору, где немцы готовились к атаке.

Ни одно из этих событий само по себе не могло изменить положение на фронте, но из таких небольших выигрышей складывалась возможность удерживать город: вывезти раненых, перебросить пополнение, доставить боеприпасы и подтянуть орудия туда, где они были нужнее всего.

Немцы тоже не теряли времени. Подтягивали артиллерию, пополняли штурмовые группы, ремонтировали повреждённую технику, готовили новые атаки. Несколько лишних часов не делали противника слабее и не отменяли его превосходства в людях, орудиях и авиации на отдельных участках.

Поэтому в штабе фронта эти часы считали не передышкой, а временем, которое требовалось использовать до конца.

Ерёменко каждый день требовал докладывать не только об удержанных и оставленных кварталах. Его интересовало, сколько людей удалось переправить через Волгу, сколько боеприпасов доставили за ночь, куда направили раненых, какие части получили пополнение и сколько орудий успели перевезти на правый берег.

Чуйков столь же внимательно следил за тем, что происходило внутри самой обороны: где между домами пробиты проходы, какие подвалы можно использовать как укрытия, где ещё есть вода, какие линии связи работают, а какие приходится восстанавливать под огнём.

Дом, удержанный ещё несколько часов, позволял укрепить соседний. Ночная переправа давала утром новые ящики патронов и несколько орудий. Вывезенные раненые освобождали места в переполненных медпунктах. В Сталинграде теперь имело значение и это.

Батальон держал здание, чтобы сапёры успели укрепить квартал, квартал удерживал улицу, чтобы ночью прошёл транспорт. Переправа работала, чтобы утром в городе появились патроны, орудия и люди, госпитали принимали раненых, освобождая санитарные пункты на западном берегу. Эвакуация гражданских уменьшала число тех, кого требовалось кормить и спасать под огнём.

Так время двигалось по всей обороне, переходя от одного человека к другому.

Штурмин никогда не увидел большей части того, что произошло благодаря его операциям. Не знал фамилий раненых, доставленных в госпитали на несколько часов раньше. Не видел детей, вывезенных с берега ночью. Не мог знать, какой именно танк успели переправить до рассвета и из какого двора на следующий день открыла огонь доставленная пушка.

На войне результат редко оставался рядом с человеком, который его создал.

Он словно низовой пожар разбегался по штабам, дорогам, госпиталям, переправам и передовым позициям, превращаясь в действия людей, никогда не встречавшихся друг с другом.

К вечеру тринадцатого октября немцы заняли ещё несколько зданий возле фабрики.

Они продвинулись вперёд, но не застали советские подразделения в движении. За ночь кварталы успели подготовить. В стенах появились проходы, пулемёты перенесли на фланги, кабель спрятали в подвалах, а во дворе за разбитой котельной поставили противотанковую пушку, доставленную последним рейсом.

Когда немецкий танк вышел к перекрёстку, расчёт подпустил его ближе и выстрелил в борт.

Машина остановилась и вспыхнула, загородив дорогу остальным.

Немецкая пехота сразу залегла, но из соседнего дома по ней ударил пулемёт а артиллерийский наблюдатель передал координаты, и через несколько минут по подходам легли первые разрывы.

Штурм пришлось начинать заново, и ещё одна задержка появилась там, где на немецкой карте уже должен был стоять синий знак занятого квартала.