Канариса в коридоре ждали два офицера абвера.

Адмирал передал старшему лист с перечнем штабов, служб связи и регулировочных постов, которые могли располагать сведениями о движении колонны Гота.

– Поднимите всё, что связано с подготовкой советского удара под Сталинградом, – распорядился Канарис. – Отдельно соберите сведения о нападении на колонну. Сравните круг людей, имевших доступ к обоим видам информации.

– Искать одну сеть? – спросил офицер.

– Искать совпадения, – ответил Канарис. – Нельзя заранее решать, что русские получили всё от одного человека. Но если один и тот же узел связи, штаб или офицер появляется в обоих делах, начинать следует с него.

– А исполнители?

Канарис посмотрел на закрывшуюся дверь оперативного бункера.

– Пока мы не знаем о них ничего, кроме того, что они хорошо подготовлены и уже ушли. Не придумывайте им фамилий и не приписывайте чудо – оружие. Ищите тех, кто сообщил им маршрут, вывел самолёт к месту посадки и обеспечил возвращение через фронт.

Офицеры ушли выполнять приказ.

Канарис направился в узел связи. До утра ему предстояло остановить бессистемные аресты возле места нападения, получить материалы из штабов Шестой и Четвёртой танковой армий и подготовить единый доклад, который одновременно прочитают Гитлер, Борман и Гиммлер.

Доблестные солдаты Вермахта, Люфтваффе и Кригсмарине, ведут с большевистскими ордами тяжёлые бои, освобождая жизненное пространство для истинных арийцев. Но война не мешает нашим солдатам радоваться жизни, получая письма от родных, отдыхая в полевых банях и восстанавливаясь в лазаретах.

Рядом с ними их боевые соратники из других стран Третьего Рейха, вступивших в святой поход против недочеловеков. Румынские, Норвежские, Финские, Французские и Итальянские дивизии воюют на Восточном фронте, чтобы приблизить час всеобщей победы над русскими, сметя их с лица Земли.

Фелькише Беобахтер 20 сентября 1942.  

Награждение провели в Генеральном штабе ранним утром, без оркестра и журналистов почти в «рабочем режиме». Группу провели через внутренний двор, подняли на второй этаж и построили в небольшом зале, где у стены висела карта южного участка фронта, а на длинном столе лежали папка с представлениями и наградные коробки.

Степан Григорьевич стоял первым, в выглаженном кителе и начищенных сапогах. За ним выстроились остальные офицеры группы – подтянутые, выбритые и всё равно не похожие на людей из тыла. Война словно намертво впаялась не только в лица, но и в том, как каждый ещё при входе успел отметить расположение входов, окна и стоявших у стены караульных.

Василевский вошёл в сопровождении одного офицера оперативного управления, остановился перед строем и не стал тратить время на длинную речь.

– Верховное Главнокомандование рассмотрело результаты операции «Ветер», – произнёс Александр Михайлович. – Обстоятельства захвата командующего немецкой танковой армией разглашению не подлежат, однако секретность не уменьшает её значения. Правительство оценило вашу работу по достоинству.

Первым награду получил Тихонов. Он выслушал приказ, ответил положенным «служу Советскому Союзу» и вернулся в строй с таким видом, словно ему вручили не орден, а новое распоряжение.

Следом вызвали Алексея.

Он остановился перед Василевским и снова испытал знакомое недоумение. В самой операции не было ничего особо сложного. Дорога, охрана, несколько минут боя и самолёт, который нельзя было заставлять ждать. Награды появлялись потом, когда всё уже закончилось и случившемуся придавали окончательную форму, но некоторое недоумение оставляли, в основном дисбалансом между сложностью работы, как её оценивал сам Алексей и оценкой руководства.

После него ордена получили остальные. Семён принял коробку осторожно, будто внутри лежала радиолампа, Виктор невольно проверил взглядом защёлку, Энрико улыбнулся, но вовремя промолчал. У Катерины едва заметно дрогнула щека, а Борис, вернувшись на место, тихо сказал Сарику:

– Матери бы показать.

– Покажешь, – ответил Восканян.

Закончив награждение, Василевский закрыл папку.

– Группе предоставляется четырнадцать суток отдыха, – распорядился начальник Генерального штаба. – Майор Тихонов останется. Остальные свободны.

Степан Григорьевич вывел людей в коридор и вернулся в зал. Через десять минут он появился снова и коротко приказал ехать в расположение.

К обеду выяснилось, что отдых уже расписан не хуже очередной операции.

Катерину и Семёна отправляли в пансионат «Волга», Сарика – к родственникам на Урал, Виктора – в дом отдыха при санатории инженерных войск, причём начальство отдельно предупредили не пускать его к мастерским и складам без сопровождения, а Энрико и Бориса распределили по домам отдыха где‑то в тылу.

Алексей оставался в учебном центре.

– Почему я никуда не еду? – спросил он у Тихонова.

– Потому что через три дня в доме отдыха ты начнёшь искать занятие, через пять поссоришься с начальником, а к концу недели найдёшь поблизости полигон, – ответил Степан Григорьевич. – Здесь хотя бы понятно, где тебя искать.

– Предвзятое, и ошибочное мнение, о ранимом, чутком и нежном человеке, товарищ майор.

– Комик. – Он положил на стол распоряжение. – Так. После отпуска тебя и Семёна на несколько дней затребует Управление связи для отчёта. Наши станции уже переданы в институт. Специалисты разберутся с ними, а от вас потребуются сведения по практической эксплуатации.

– Нас включают в комиссию? – спросил Алексей.

– Нет конечно. – Командир фыркнул. – Вы не радиоинженеры и не конструкторы. Вас вызовут как людей, которые использовали аппаратуру в бою.

Это устраивало Алексея гораздо больше прежних бесконечных обсуждений, где десяток ведомств одновременно пытался решить, кто будет отвечать за одну застёжку.

Первые два дня он действительно отдыхал: спал, ел и почти не выходил из комнаты. На третий сон отпустил, а вместе с ним вернулось ощущение, что тело, в котором он теперь жил, всё ещё далеко от прежних кондиций.

Деревенский парень был крепким, сильным и выносливым, но тяжёлая работа не давала той растяжки, подвижности и сложной координации, которую Алексей вырабатывал годами. Память сохраняла движения целиком, а новое тело выполняло их с задержками, иной длиной шага и непривычным центром тяжести. Попытка повторить всё сразу закончилась бы надрывом мышцы или связки.

Поэтому он начал осторожно: растяжка, равновесие, падения, перекаты, медленные переходы из одного положения в другое. Никакой скорости и резких рывков. За две недели тело не стало прежним, но перестало сопротивляться каждому сложному движению, а Алексей наконец понял его действительные пределы и то как следует дальше развиваться.

Тихонов обнаружил занятия на четвёртый день, посмотрел, как Штурмин медленно отрабатывает переход на колено, и ограничился одним предупреждением:

– Если начнёшь хромать, отдых продолжишь в медсанчасти.

– Понял, Степан Григорьевич, – ответил Алексей.

– И без геройства. Связкам твоя сила воли безразлична.

Остаток отпуска прошёл спокойно.

Семён вернулся из пансионата выспавшимся и недовольным тем, что Катерина не позволила ему проверить местный радиоузел. Зато он привёз подробный отчёт по станциям: фактическую дальность, расход питания, повреждения, влияние сырости и случаи отказов. Отдельно отметил качество удержания частоты – за все выходы ни одному бойцу не пришлось остаться без связи.

Через два дня после окончания отпуска за Тихоновым, Штурминым и Сулакшиным пришла машина Управления связи.

Научно‑исследовательский институт связи Красной армии располагался за высоким забором с часовыми у ворот. В лабораторном корпусе пахло нагретым лаком, канифолью и металлом. На столах стояли измерительные приборы, под стеклянными колпаками светились лампы, а вдоль стен тянулись шкафы с деталями.