– Вы уверены?

– В медицине уверенность редко бывает полной. Сейчас состояние стабильное.

Сталин несколько секунд смотрел на него.

– Сколько операций вы сделали раньше?

– Достаточно, чтобы не учиться на капитане Крылове.

Ответ прозвучал прямо, без попытки произвести впечатление.

– Это не число, – заметил Сталин.

– Число ничего вам не объяснит, товарищ Сталин. Были операции проще и сложнее этой.

– Где?

Алексей выдержал короткую паузу и едва заметно улыбнулся.

– До армии.

Сталин не стал продолжать расспрос.

Вместо этого он указал трубкой на автомат.

– Это тот образец, который Генеральный штаб испытывает для вашей группы?

– Да.

– Стреляет тихо?

– Тише обычного автомата. Полностью звук не исчезает, но не даёт направления на выстрел и гасит вспышку.

– Светильник тоже ваш?

– Крепление и сама лампа сделаны по нашим требованиям. Для стрельбы, осмотра помещений и работы ночью.

– А те два прибора в операционной?

– Та же основа, только с другим корпусом и на штативах. Лампы специальные, поэтому батареи расходуются медленнее.

Сталин посмотрел на Тихонова.

– У вас каждый боец умеет пользоваться всем этим?

– Основное снаряжение знает каждый, – ответил командир. – Специализация остаётся. Старший лейтенант Сулакшин отвечает за связь, Старший лейтенант Копытин за подрывное дело, старший лейтенант Горелова за медицину, но при потере одного остальные не должны остаться беспомощными.

– А Штурмин отвечает сразу за всё?

– Он отвечает за то, что ему поручено, – осторожно сказал Тихонов. – Но специалист он уникальный и поэтому тащит несколько направлений. Но не подменяет собой людей а скорее подпирает их, равно как старший лейтенант Гарсиа, подпирает сапёра Копытина.

Алексей едва заметно повернул голову к командиру, но промолчал.

Сталин это заметил.

– Правильный ответ, товарищ подполковник, – произнёс он. – А то складывается впечатление, что старший лейтенант у вас одновременно стрелок, сапёр, врач, конструктор и автор песен.

– Чаще это помогает делу, – ответил Тихонов.

– Верю.

Со стороны ворот подошёл Берия. Он приехал несколько минут назад, успел переговорить с Руденко и теперь направлялся к Сталину в сопровождении двух офицеров НКВД.

– Товарищ Сталин, предварительный осмотр документов, нападавших закончен, – доложил Лаврентий Павлович. – Пропуска подлинные, но выданы людям, погибшим или пропавшим на фронте. Печати настоящие. У немцев были подробные схемы внешнего периметра и графики смены постов.

– Значит, помогали из Москвы, – сказал Сталин.

– Несомненно. Проверка уже началась.

Берия посмотрел на Штурмина, затем на Тихонова.

– Особо хочу поблагодарить группу Генштаба за Скорцени. Его доставят в специальный госпиталь. Охрана отдельная, врачи предупреждены. Как только состояние позволит, начнём допрос.

– Совместно с Генеральным штабом, – напомнил Тихонов.

– Я помню, Степан Григорьевич, – ответил Берия. – После сегодняшней ночи спорить о принадлежности пленного никто не собирается.

Сталин перевёл взгляд с одного на другого.

– Вот и хорошо. Немцы хотели войти в этот дом, а вместо этого привезли нам своего офицера. Следует узнать, кто готовил операцию, кто снабдил их документами и сколько подобных групп ещё находится в стране.

– Сделаем, товарищ Сталин, – ответил Берия.

Из служебного корпуса вынесли носилки с капитаном Крыловым. Его укрыли несколькими одеялами, возле головы шёл врач, придерживая кислородную маску. Катерина сопровождала носилки до санитарной машины.

Сталин проводил их взглядом.

– Старший лейтенант Штурмин, – сказал он.

– Я, товарищ Сталин. – Алексей чуть вытянулся.

– Завтра отдыхать будете?

Алексей бросил короткий взгляд на командира.

– Распорядок определяет командир группы.

– Правильно, – сказал Сталин. – Подполковник, дайте им сутки. Потом представите полный рапорт.

– Есть, товарищ Сталин.

Сталин повернулся к дому.

У крыльца всё ещё стояли двое охранников. Одного успели перевязать, второго сменил резерв. На снегу возле ступеней оставались тёмные пятна, которые никто пока не успел засыпать.

– Власик, – позвал Сталин.

– Я здесь, товарищ Сталин.

– Через час я жду Берию, Василевского, Маленкова и начальника охраны. Хочу услышать, как это три немецкие группы дошли до Волынского.

Он сделал несколько шагов, затем остановился.

– Товарищ Тихонов.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Ваших людей накормить. Не праздничным пайком на бумаге, а горячей едой. И тех, кто остался от охраны, тоже.

– Будет сделано.

Сталин поднялся на крыльцо.

У двери он ещё раз посмотрел во двор, на бойцов, повреждённый служебный корпус и людей, продолжавших носить раненых.

После этого вошёл в дом.

Тихонов повернулся к группе.

– Слышали приказ. Раненых ещё раз показать Катерине, потом в столовую.

– А Новый год? – спросил Борис.

– Он кстати уже наступил, – ответил Степан Григорьевич.

– Я заметил.

– Значит, отметим тем, что дадут.

Алексей снял автомат и внимательно посмотрел на повреждённое крепление фонаря.

– Зацепили, таки, суки. Ладно. Обижаться не будем, но запомним.

На территории дачи снова заработали двигатели. Санитарная машина скрипя снегом медленно двинулась к воротам, следом выруливали автомобили с пленными и телами погибших. В служебном корпусе начали убирать операционную, но два маленьких светильника пока оставались на штативах, освещая пустой стол и инструменты, которые Катерина ещё не успела пересчитать[1].

[1] После операции инструменты всегда пересчитывают, чтобы подтвердить, что ничего не забыто внутри тела.

Сегодня первого января подписана Декларация Объединённых Наций.

Подписание прошло в Вашингтоне, во время Первой Вашингтонской конференции. Документ закрепил объединение усилий государств в борьбе против фашизма.

Со стороны США документ подписал президент Франклин Рузвельт, со стороны Великобритании, премьер Уинстон Черчилль, со стороны СССР, заместитель народного комиссара иностранных дел Максим Литвинов и со стороны Китая Сун Цзывэнь.

От советского информбюро. 1 января 1942 года  

В кабинете Берии горела только настольная лампа, оставляя дальнюю стену, шкафы и тяжёлые шторы в полумраке, но на столе, благодаря мощной стосвечовой лампе было светло почти по‑дневному, и в этом жёлтом круге теснились принесённые за ночь папки, предварительные донесения по Волынскому, списки убитых и раненых, первые показания пленных, справки по пропавшему транспорту, оружию и документам диверсантов, а немного в стороне, словно, совершенно не относясь ко всему остальному, лежала толстая серая папка с надписью «Робинзон», номером дела оперативной разработки и грифом «Совершенно Секретно!»

Спать Лаврентий Павлович не ложился и уже не собирался, лишь приняв душ в комнате отдыха и сменив рубашку и бельё. После того, как Сталин, выслушав первые доклады, велел собрать к утру всех, кто мог иметь отношение к тому, каким образом немецкие диверсанты смогли пройти через линию фронта, сквозь наблюдательные посты ПВО и ВНОС, добраться до московских тылов, получить документы со свежими секретными отметками, транспорт и почти дойти до резиденции Верховного Главнокомандующего, ночь окончательно превратилась в продолжение рабочего дня. Звонили из управлений, поднимали людей, сверяли фамилии и журналы, вытаскивали из архивов старые доклады, а несколько офицеров уже отправились выяснять, кто именно и на каком основании выдавал документы людям, которых в природе не существовало.

С этим Берия особой сложности не видел. Плохо было другое. Немцы ведь не случайно выбрали Волынское из всех резиденций Верховного, не наугад подобрали форму и не нашли где‑нибудь на дороге грузовик, а значит, завтра, когда первые горячие головы начнут объяснять случившееся единичным предательством или разгильдяйством какого‑нибудь дежурного капитана, придётся напомнить присутствующим, что Скорцени со своими людьми появился возле дачи не из воздуха. За ним стояла работа разведки, агентуры, людей, готовивших документы и маршруты, а где‑то, возможно, и тех, кто обеспечивал всю эту операцию уже здесь, в Москве.