В землянке Руденко молча протянул ему один из листов.

Документ был коротким. Приказом строевого отдела он оставлялся в постоянном составе роты до особого распоряжения, и назначался исполняющим обязанности командира третьего отделения.

Дата на приказе была позавчерашняя.

— Документы задержались в штабе дивизии, — объяснил Руденко, когда Алексей закончил читать. — Формально вы уже два дня как не штрафник. Поздравлять не стану, потому что одновременно пришло распоряжение снять роту с участка и направить на юг. Через час начинаем погрузку.

Штурмин сложил лист и вернул капитану.

— Третье отделение остаётся за мной?

— Да теперь уже весь взвод как заместителя командира, — подтвердил Руденко. — Копчёного и Филю эвакуировали, Чума погиб, людей после боя прислали новых. Прибудем на место, тогда будет видно, что решат в дивизии.

Нечаев наклонился над картой, на которой новый маршрут был обозначен несколькими карандашными отметками.

— Направление нам сообщили только общее: через станцию на юг, дальше распоряжением принимающего штаба. Судя по тому, куда сейчас перебрасывают части, выйдем к Дону.

— Значит, надо забирать всё исправное оружие и как можно больше боеприпасов, — сказал Штурмин. — На новом месте могут выдать участок раньше, чем успеют подтянуть обозы.

— Именно поэтому я вызвал командиров, — произнёс Руденко. — За час сворачиваем имущество, проверяем людей и грузимся. Ничего полезного на позиции не оставлять. Провод снять, батареи проверить, повреждённое оружие сдать оружейникам.

— Есть, товарищ капитан, — ответил Алексей.

Он вышел из землянки уже замкомвзвода.

Никакого построения по этому поводу не проводили. Война вообще редко выбирала удобное время для перемены положения человека. Ещё утром Штурмин числился штрафником, хотя приказ о его освобождении уже лежал где-то в штабной сумке, а через несколько минут ему предстояло собирать тех же людей и отвечать за них на новом участке фронта.

Сивый сидел возле оружейной землянки и ждал, пока мастер закончит с «ДП». Увидев Штурмина, он поднялся и вытер ладони о брюки.

— Пружину поменяли, затвор проверили, — доложил пулемётчик. — Говорят, через десять минут отдадут. Чего в штабе хотели?

— Роту снимают с позиции. Через час погрузка, направление на юг, вероятнее всего к Дону. Собирай людей и проверяй имущество. Всё лишнее оставить, полезное забрать.

Сивый внимательно посмотрел на него.

— А с твоим приказом что?

— Пришёл. Я больше не штрафник и до нового распоряжения замок взвода.

— Значит, теперь всё официально, — произнёс Сивый и протянул руку. — Поздравляю, командир.

Штурмин пожал её левой рукой, чтобы не тревожить плечо.

— Поздравишь, когда доберёмся до нового места без потерь и ничего не забудем. Сейчас забирай «дегтярь», проверь диски и проследи, чтобы новички не набили вещевые мешки всяким хламом.

— Сделаю, — пообещал Сивый. — А если оружейник пулемёт не отдаст?

— Оставайся у двери, пока не отдаст. Без пулемёта отделение никуда не поедет.

Сивый кивнул и вернулся к землянке.

После Дубровки третье отделение стало другим. Не лучше в нравственном смысле — война вообще плохо подходила для нравственного совершенствования, а штрафная рота тем более, — но люди начали слушать до того, как последствия ошибки становились необратимыми. Иногда этого было достаточно, чтобы дожить до следующего приказа.

Копчёного и Филю увезли в госпиталь ещё ночью. Копчёный перед отправкой пожал Штурмину руку и сообщил, что через месяц вернётся, потому что без него отделение обязательно распустится. Филя, лежавший на носилках, потребовал при первой возможности найти нормальный чай и не позволить Сивому окончательно испортить «ДП».

Теперь вместо них в отделении числились четверо новых бойцов. Двое уже успели побывать в бою, остальные пришли из маршевого пополнения и пока слишком высоко поднимали головы над бруствером, неправильно укладывали патроны в подсумки и полагали, что винтовку достаточно почистить один раз после стрельбы.

Штурмин распределил их между опытными штрафниками, проверил оружие и только после этого разрешил собирать личные вещи.

Грузились быстро. Люди не успели обзавестись большим имуществом, а всё необходимое было заранее разложено по ящикам и мешкам. На машины и подводы отправлялись патроны, пулемётные диски, катушки телефонного провода, исправные батареи, телефонные аппараты, сапёрные лопаты, носилки, кухонное имущество и ротный запас продовольствия.

Штурмин прошёл вдоль отделения, осмотрел закреплённые на машине винтовки и заставил переложить ящик с боеприпасами, который собирались поставить под тяжёлую катушку провода. Затем проверил, как Сивый уложил пулемёт.

— Диски отдельно не бросай, — сказал Алексей. — Один держи при себе, остальные закрепи между вещевыми мешками, чтобы их не помяло на дороге.

— Я уже привязал, — ответил Сивый, показывая ремни. — Три полных, четвёртый заряжен не до конца. Ещё патроны в цинке.

— Неполный добей до конца.

Сивый кивнул.

Через час рота покинула балку.

Сначала ехали на машинах до станции, затем несколько часов ждали под открытым небом, пока железнодорожники формировали эшелон. Платформы и вагоны были забиты людьми, лошадьми, орудиями и техникой. Вдоль путей стояли подразделения, ожидавшие отправки, разгружались санитарные составы, связные искали свои штабы, а коменданты станции безуспешно пытались навести порядок в этом хаосе.

Штрафников разместили в товарных вагонах. Двери оставили открытыми, чтобы внутрь проходил воздух. Люди сидели на полу, привалившись к вещевым мешкам, спали, разговаривали и наблюдали за проплывавшими мимо станциями.

После железной дороги снова начались машины и пешие переходы.

Дороги на юг были забиты войсками. Пехота двигалась длинными колоннами, тягачи тащили орудия, санитарные машины возвращались на восток, танки шли с людьми на броне. Между воинскими частями тянулись обозы и семьи беженцев со скарбом, детьми и уцелевшим домашним хозяйством.

Чем дальше они продвигались, тем чаще встречались подразделения, не успевшие привести себя в порядок после боёв. Машины несли следы осколков, на броне танков темнела копоть, бойцы спали прямо на орудийных передках. Штабные офицеры останавливались возле перекрёстков, сверяли карты и отправляли колонны дальше, почти не тратя времени на объяснения.

Направление Штурмин определил не по местности, которую видел впервые, а по обрывкам разговоров, и движению транспортных потоков. Слово «Дон» звучало всё чаще. Возле одной из штабных машин офицер упомянул Сталинградское направление, после чего сомнений не осталось.

Для большинства ехавших рядом бойцов Сталинград пока оставался большим промышленным городом на Волге и названием очередного участка фронта, который следовало удержать. Штурмин знал, во что вскоре превратятся заводские корпуса, вокзалы, подвалы и переправы. Он видел фотографии разрушенного города, читал донесения и воспоминания, знал общий исход сражения.

Теперь всё это переставало быть историей.

До города оставались десятки километров, но огромная военная машина уже втягивала в себя людей, эшелоны, танки, самолёты и целые армии.

К вечеру роту вывели к позициям в излучине Дона, возле села Песчанка.

Село ничем не отличалось от десятков других населённых пунктов, через которые они прошли: низкие хаты, сараи, огороды за плетнями, колодец возле дороги и старый колхозный сад. Самой реки отсюда почти не было видно, однако её близость чувствовалась по влажному воздуху в низинах и прохладе, поднимавшейся из балок после захода солнца.

Штрафной роте отвели участок по окраине села. Правее, возле глубокой балки, занимал оборону стрелковый батальон. Перед позициями лежали огороды, затем открывался пологий склон, по которому немецкая пехота и танки могли выйти прямо к дороге и переправам.

Удержать этот участок было возможно, но только при условии, что рота успеет оборудовать полноценную оборону. На открытом склоне, в одиночных ячейках и неглубоких щелях, артиллерия и миномёты выбьет людей ещё до подхода немецкой пехоты.