Штурмин хотел отказаться, но из кабинета вышел Тихонов.

— Даже не начинай, Алексей, — сказал майор. — Пойдёшь с нами. В крайнем случае сядешь в углу и будешь молча пугать артистов орденами.

— Вы уже всё решили?

— Катерина решила, — ответил Тихонов. — Я только не стал спорить с врачом.

— Правильный подход, — одобрила Катерина. — Завтра в два часа у машины. Форма выходная.

Утром Штурмин долго возился с новым кителем.

После фронтовой гимнастёрки плотное сукно казалось слишком жёстким, воротник мешал поворачивать голову, а лейтенантские знаки различия в петлицах всё ещё выглядели так, словно их пришили по ошибке.

С наградами было хуже.

Красную Звезду Алексей получил раньше остальных и успел к ней немного привыкнуть. Орден Ленина дали за захваченный в немецком штабе портфель и документы, по которым потом ударили по артиллерии и штабу танковой группы. Орден Красного Знамени — за генерала Рейнгарда, начальника его штаба и уничтоженного снайпера-инструктора.

Три ордена на груди молодого лейтенанта бросались в глаза сильнее, чем ему хотелось.

Штурмин несколько секунд смотрел на коробки, размышляя, не оставить ли хотя бы один орден в шкафу, но потом всё-таки прикрепил награды как положено. Объяснять Тихонову, почему он решил самовольно менять выходную форму, не хотелось.

У машины Алексей появился последним.

Катерина была в тёмном пальто и меховой шапке. Восканян держал завёрнутые в бумагу бутылки, Тихонов — коробку конфет. Рядом на сиденье лежал большой букет.

Сарик взял цветы и протянул их Алексею.

— Держи.

— Почему мне? — спросил Штурмин.

— У меня бутылки, у Степана Григорьевича конфеты, Катя отвечает за наше поведение, — объяснил Восканян. — Ты единственный остался без дела.

— Не прижимай букет к кителю, — предупредила Катерина. — Лента цепляется за орден.

Алексей переложил цветы на другую руку.

— Так лучше?

— Намного, — ответила Катерина. — Теперь постарайся не сломать их до квартиры.

Машина довезла их до Арбата и уехала обратно на базу. Тихонов оставил дежурному адрес Серовой и номер телефона соседней квартиры, откуда в случае необходимости обещали позвать кого-нибудь из гостей.

Москва была морозной, серой и непривычно целой.

Снег у тротуаров потемнел от угольной пыли, окна домов закрывали плотные шторы, стёкла оставались заклеенными бумажными полосами. На перекрёстках стояли патрули. По улицам шли военные, рабочие, женщины с сумками, курсанты и дети, тащившие санки через расчищенную мостовую.

После Сталинграда Алексей замечал то, на что раньше не обратил бы внимания: целые водосточные трубы, застеклённые окна, вывески, двери, которые открывались без необходимости сначала разгребать кирпичи.

Возле булочной стояла очередь. Когда дверь приоткрылась, на улицу вырвался запах свежего хлеба. По рельсам прошёл трамвай, звякнул на повороте и скрылся за домами.

Люди замечали и самого Штурмина.

Пожилой капитан, вышедший из магазина, посмотрел на его награды и молча отдал честь. Две женщины возле остановки проводили молодого лейтенанта глазами. Мальчишка в слишком большой шапке уставился на орден Ленина и едва не врезался в мать.

Алексей машинально поднял букет выше, прикрывая грудь.

— Не прячься за цветами, — сказала Катерина.

— Я их держу, как ты велела.

— Ты минуту назад держал иначе.

Восканян посмотрел на Алексея.

— Цветы всё-таки помогают, — заметил Сарик. — Без них люди решили бы, что ты направляешься прямо в Кремль получать четвёртый орден.

— Сарик, — предупредил Тихонов.

— Я молчал почти всю дорогу, — ответил Восканян. — Это вредно для здоровья.

Штурмин усмехнулся и перестал прикрывать награды.

Дом Серовой стоял в одном из старых переулков. Широкая арка вела во двор, на каменных ступенях лежал растоптанный снег, в подъезде пахло сыростью, табаком и едой, которую готовили сразу в нескольких квартирах.

На третьем этаже Катерина повернула барашек звонка.

Дверь открыла молодая женщина в переднике, с закатанными рукавами и мукой на локте.

— Катя, наконец-то! — обрадовалась она, обнимая Горелову. — Валя с утра уверяет, что никакого праздника не будет, а сама каждые пять минут спрашивает, кто пришёл.

— Знакомься, Лида, — сказала Катерина. — Это Степан Григорьевич Тихонов, Сарик Восканян и Алексей Штурмин.

Лида поздоровалась со всеми, посмотрела на свёртки и освободила проход.

— Бутылки сразу на кухню. Конфеты отдайте мне, иначе их кто-нибудь спрячет до чая. Цветы пока не разворачивайте, Валя сама примет.

В тесной прихожей уже висели пальто, шинели, женские жакеты и театральная шаль с длинной бахромой. Вдоль стены стояли сапоги, туфли и мокрые ботинки.

Из квартиры доносились голоса, звенела посуда, а кто-то в дальней комнате требовал найти ещё два стула.

Валентина Серова вышла навстречу гостям в светлом платье с широким воротником. Волосы она убрала назад, на рукаве оставалась нитка, которую именинница не заметила.

Катерина обняла её и представила мужчин.

Серова поздоровалась с Тихоновым и Восканяном, затем повернулась к Штурмину.

Её взгляд на несколько секунд задержался на наградах. Сначала она посмотрела на орден Ленина, потом на Красное Знамя и только после этого — на лицо Алексея. Удивление Серова скрывать не стала, но и расспрашивать не начала.

Штурмин протянул ей букет.

— С днём рождения, товарищ Серова.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — ответила она, принимая цветы. — Катя предупредила, что вы человек серьёзный, но не сказала, что букет будете вручать с видом офицера, сдающего секретный пакет.

— Боялся помять.

— Значит, за доставку ставлю отлично, — решила Серова и повернулась к Лиде. — Найди большую вазу. В маленькую они не войдут.

Раздевшись, гости прошли в зал.

Там сдвинули три разных стола и накрыли их несколькими скатертями. Стулья собрали по всей квартире и, судя по их виду, заняли у соседей. У стены стоял старый рояль, на котором лежали ноты, фотографии и тарелка с пирожками. Затемнённые окна были плотно занавешены, поэтому даже днём горела лампа под большим жёлтым абажуром.

Собралось около двух десятков гостей. Среди гражданских костюмов и женских платьев мелькали гимнастёрки и офицерские кители. Кто-то уже сидел за столом, кто-то курил возле форточки, женщины носили тарелки из кухни.

При появлении Штурмина разговоры на несколько секунд стихли.

Один из пожилых актёров привстал, разглядывая награды. Молодой мужчина с корреспондентским блокнотом машинально потянулся к карандашу.

Серова заметила это первой.

— Сегодня у меня день рождения, — сказала она, устанавливая вазу на рояль. — Поэтому служебные вопросы, военные тайны и интервью оставим до другого случая.

Корреспондент убрал руку.

— Я только хотел записать фамилию.

— Фамилия короткая, запомнишь, — ответила Серова.

Гости рассмеялись, и короткая неловкость исчезла.

Григория Александрова Алексей узнал после того, как Серова обратилась к нему по имени-отчеству. Режиссёр стоял у рояля и разговаривал с седым актёром, одновременно следя за тем, как накрывают стол.

Он подошёл к военным, пожал руку Тихонову и поздоровался с остальными.

— Катерина говорила, что у вас в группе появился человек, который любит удивлять специалистов, — сказал Александров Штурмину. — Надеюсь, сегодня обойдётся без взрывов.

— Взрывчатку я оставил на базе, Григорий Васильевич, — ответил Алексей.

— Уже хорошо, — произнёс режиссёр. — Значит, рояль доживёт до конца вечера.

Рядом остановилась Людмила Целиковская.

Она была в простом светлом платье, без яркого грима и сложной причёски. Вблизи выглядела моложе, чем на экране, только глаза смотрели внимательно и чуть насмешливо.

— Люся, познакомься, — сказала Серова. — Алексей Штурмин. Алексей, это Людмила Целиковская.

— Очень приятно, — произнесла Людмила, протягивая руку.