Несколько детей посмотрели на него с уважением, но без особого потрясения: люди, сочинявшие песни, в их представлении, вероятно, вполне могли ходить в военной форме, молча стоять возле дверей и носить на груди ордена.

Тогда один из мальчиков постарше ткнул пальцем в Золотую Звезду и выпалил:

– Он Герой Советского Союза!

После этих слов всякий порядок закончился.

Дети оставили Орлову и окружили Алексея. Кто‑то вцепился в рукав гимнастёрки, кто‑то пытался рассмотреть ордена, двое спорили, настоящая ли Звезда, а маленькая девочка с рисунком просто встала перед ним и, задрав голову, стала внимательно разглядывать.

Первым заговорил мальчик в шерстяной безрукавке:

– Вы лётчик?

Алексей отрицательно покачал головой и объяснил, что он пехотный офицер, после чего другой ребёнок тут же захотел знать, за что тогда дали Звезду.

– За выполненную работу.

– Какую?

– Военную.

Первый мальчик прищурился и с явным пониманием уточнил:

– Секретную?

– Секретную.

Этого ему оказалось вполне достаточно. Секретная военная работа объясняла всё сразу и, что ещё важнее, позволяла немедленно придумывать любые подробности самостоятельно.

Высокий худой подросток некоторое время рассматривал Алексея, затем спросил совсем другим тоном:

– Вы много немцев убили?

Орлова с тревогой посмотрела на Штурмина, но тот ответил спокойно:

– Много.

– А страшно было?

– Иногда.

Подросток нахмурился, будто такой ответ несколько нарушал привычную картину.

– Героям тоже страшно?

– Герои не отдельная порода людей, – Алексей говорил совершенно буднично, словно объяснял, зачем зимой носят рукавицы. – Страшно бывает всем. Просто человек всё равно делает то, что нужно.

Подросток задумался и отступил на полшага, освобождая место остальным. Тут же посыпались новые вопросы – когда Алексей сочиняет песни, пишет ли их между боями, правда ли Любовь Петровна поёт лучше него и почему он сам сегодня не хочет выступить. Штурмин отвечал без всякой торжественности, признавая, что Орлова действительно поёт намного лучше, а песни иногда появляются ночью, в поезде или между делами, когда нормальные люди занимаются чем‑нибудь более полезным.

Маленький мальчик немедленно потребовал, чтобы он всё‑таки спел, но Алексей показал на Орлову:

– Сегодня работает Любовь Петровна, а я пришёл слушать. У каждого должна быть своя работа.

Девочка с рисунком всё это время оставалась рядом. Наконец она прижала лист к груди обеими руками и тихо сказала:

– Это моя семья.

Алексей присел перед ней, чтобы их лица оказались почти на одном уровне.

– Я вижу.

Она развернула лист и по очереди показала на фигурки.

– Папа, мама, бабушка и Серёжка. Серёжка – это я. Меня сначала Серёжкой звали, потому что папа мальчика ждал, потом стали Серой, а вообще я Серафима.

– Хорошее имя.

Девочка на мгновение улыбнулась, но сразу снова стала серьёзной.

– Бабушка умерла. Про папу написали, что пропал, а мама потерялась, когда нас везли. Она меня ищет?

В павильоне сразу стало тише. Даже дети, стоявшие сзади, перестали перебивать.

Алексей не отвёл взгляда и не стал придумывать ответ, который понравился бы ребёнку.

– Не знаю, Серафима. Может, ищет, а может, просто не знает, в каком ты детском доме. У воспитательницы остались её фамилия и прежний адрес?

– Записаны.

– Тогда это уже много. Запросы отправляют, списки сверяют, людей иногда находят не сразу, а через несколько месяцев.

Серафима всё ещё смотрела ему в лицо.

– А вы можете найти?

Алексей помолчал, прежде чем ответить.

– Сам я поиском семей не занимаюсь, и обещать, что обязательно найду маму, не стану. Но могу взять ваши данные и попросить проверить, куда уже отправляли запросы и не появилось ли ответа.

– Правда?

– Правда. Только быстро может не получиться.

Девочка серьёзно кивнула, принимая условия так же, как приняла бы их взрослая женщина, затем сложила рисунок и протянула Алексею.

– Возьмите.

– Рисунок должен остаться у тебя. Мне хватит фамилии, адреса и названия детского дома.

– А как вы не забудете?

Штурмин достал из кармана маленький блокнот и карандаш.

– Я запишу.

Этого оказалось достаточно, чтобы разговор мгновенно перестал быть разговором с одной Серафимой. Пропавшие родственники были почти у каждого: один ждал отца из госпиталя, но не знал, из какого именно, у другого мать осталась под Вязьмой, девочка лет десяти хранила письмо старшего брата, отправленное за три месяца до его исчезновения, а самый маленький мальчик даже не помнил фамилий родителей и знал только, что отца звали Мишей, а мать носила красный платок.

Алексей не обещал разыскать всех и именно поэтому дети продолжали ему верить. Он записывал то, что действительно имело смысл: фамилии, адреса, номера частей, последние даты писем, а там, где сведений не было совсем, честно говорил, что одного имени недостаточно.

Тот самый подросток, который первым спросил про убитых немцев, долго стоял в стороне, а затем всё‑таки подошёл.

– А если папа погиб, вы мне скажете? – Глаза малыша смотрели так строго что Алексей даже не подумал соврать.

– Если получу точный ответ – скажу.

Мальчик нахмурился.

– Взрослые обычно говорят, что надо надеяться.

– Надеяться можно и без вранья.

Подросток внимательно посмотрел на него, а затем назвал фамилию отца.

Через несколько минут возле Штурмина уже образовалась настоящая очередь. Помощница режиссёра принесла большой лист бумаги, Цфасман отдал свой карандаш, Орлова начала помогать записывать сведения, чтобы дети не толкались, а Александров терпел происходящее значительно дольше, чем позволял съёмочный график, и только потом взглянул на часы.

– Товарищи артисты, через десять минут третий дубль. Кто сейчас не вернётся в кровать, тому придётся лежать здесь до настоящей ночи.

Мальчик в безрукавке тут же заметил:

– Мы и так лежим.

– Зато сейчас вам за это ещё дают обед, – невозмутимо ответил режиссёр. – Пользуйтесь случаем.

Дети начали расходиться, хотя несколько человек продолжали держаться возле Алексея, а Серафима и вовсе ухватила его за два пальца.

– Вы останетесь, пока мы снимем?

– Останусь конечно.

– А где будете стоять?

– Вон там. – Алексей показал рукой. Там, я в кадр не попаду.

Она подумала и показала на камеру.

– Сядьте возле неё. Я тогда глаза закрою.

– Договорились.

Алексей устроился на низком ящике рядом с оператором, оставив раскрытый блокнот на колене. Дети снова улеглись, Орлова вернулась к двери, осветители поправили свет, кровать, случайно сдвинутую во время общего столпотворения, вернули на место, а камеру откатили к исходной отметке. Серафима положила рисунок возле подушки, посмотрела на Штурмина и только после этого закрыла глаза.

– Тишина в павильоне. Приготовились.

Снова зазвучала музыка, Орлова вошла в спальню и пошла между кроватями, поправляя одеяла, подушки и фотографии. На этот раз дети лежали совершенно спокойно, никто не смотрел на камеру и не пытался подсматривать из‑под ресниц.

Когда музыка закончилась, Александров снова выдержал несколько секунд тишины, а затем удовлетворённо кивнул:

– Стоп, снято. Этот оставляем.

Дети мгновенно вскочили, но теперь прежде всего посмотрели на ящик возле камеры, проверяя, не ушёл ли старший лейтенант. Алексей оставался на месте и дописывал последний адрес.

После съёмки детей повели обедать. Уходили они неохотно, по нескольку раз оборачиваясь и напоминая фамилии, адреса и номера частей, которые Алексей уже записал. Серафима последней поднялась с кровати, спрятала рисунок под кофту и лишь затем позволила воспитательнице взять себя за руку.

– Не потеряйте блокнот, – строго предупредила она.

Алексей показал его девочке.

– Он у меня служебный. Такие блокноты терять нельзя.