— Я понимаю, — кивнул он. — Дела партии важнее, чем мои личные, и мистер Таттл должен сделать все, чтобы выиграть эти выборы, — он хмыкнул и добавил с неожиданным для самого себя цинизмом: — Ведь тот, кто выиграет эти выборы, в будущем, возможно, станет президентом.

— Хорошо, что вы это понимаете, Томас. Мне жаль, что так вышло, — проговорил Медали, и в его голосе действительно прозвучало что-то похожее на сочувствие. — Вы верили в то, что делаете правое дело, я это вижу, и я это уважаю. Но политика — вещь грязная. И справедливость в ней бывает редко. Идите.

Дьюи поднялся, поблагодарил Медали коротким кивком и вышел из кабинета. Ноги несли его на улицу, он механически передвигал ими. Удушье становилось все сильнее, и хотелось продышаться, а тесные стены коридоров прокуратуры давили на него.

Он вышел, не выдержал и просто снял галстук, расстегнул две пуговицы на рубашке. Заметил Салливана, который стоял и курил — он вообще часто выходил курить.

— Дай сигарету, — попросил Дьюи, протянув к нему руку.

— Ты же не куришь, — удивился Салливан, но все-таки сунул руку в карман и достал из него портсигар.

Открыл и протянул. Потом дал прикурить.

Дьюи сделал пару затяжек, а потом не выдержал и закашлялся — он не был привычен к табачному дыму. Он знал, что люди курят для того, чтобы успокоиться, но похоже, что такой метод ему не подходил.

Он бросил сигарету прямо с крыльца, во все стороны разлетелись искры.

— Дело дрянь? — спокойно спросил Салливан, сделав очередную затяжку.

— Отстранили, — коротко ответил Дьюи.

— Дьявольщина, — Салливан покачал головой, хотя особого сочувствия в его словах Томас не услышал. — Слушай, Том, я уверен, что это все временно. Все забудется через пару месяцев. Вернешься к делам.

— Не знаю, — ответил Томас. — Если бы знал…

Он задумался немного, осмотрелся вокруг. Октябрьское небо висело густыми тучами над городом, и скоро, по идее, должен был пойти дождь. И это гармонировало с настроением Дьюи. Он был не то чтобы близок к тому, чтобы заплакать, он вообще умел держать лицо, но в душе у него все кричало.

— Да ладно тебе, прорвешься, — проговорил Салливан. — И не такое бывало. Ты просто полез не на того человека. Или нужно было подождать, чтобы он прокололся на чем-нибудь серьезном.

— А убийство в центре города — это несерьезно? — спросил Дьюи.

— Ну тогда за налоги, как тех в Чикаго.

— Ты думаешь, что после того, как он открыл фонд, хоть один присяжный в городе проголосует за его виновность?

Салливан надулся и замолчал. А до Дьюи наконец дошло тяжелое осознание того, что он проиграл.

И Лучано со всех сторон, мать его, белый и пушистый. И даже газетчикам сказал, что не держит зла на прокуратуру, потому что они просто выполняют свою работу.

Это было показное великодушие победителя, снисходительная жалость к побежденному противнику. Но тогда Дьюи себя проигравшим не считал, он думал, что проиграл схватку, а не всю войну.

Теперь же… Любая его инициатива будет остановлена сразу же.

Нет. Как бы Медали ни пытался сгладить углы, это все равно означало конец карьеры. Ничего серьезного Дьюи никогда больше не дадут.

Он вдохнул, выдохнул и отправился обратно в здание. Архив — это дорога в один конец. И жизнь, похоже, кончена.

Дела по подготовке к выборам шли своим чередом. На улицах раздавали продуктовые наборы — колбасу, крупу, кое-какие овощи из тех, что хранятся подольше — картошку, капусту. Ну а что, колбасы нажарил, туда мелко нарезанную капусту кинул, и получится бигус. Вкусно и сытно, нормальное блюдо, и можно будет пару дней не ходить в столовую, а питаться горячим дома.

Мы собрались в офисе Лански на Деланси-стрит ближним кругом: я, сам Мейер, Костелло, Бруни, ну и естественно Багси, куда без него-то. Багси, как обычно, принес кока-колы. Решили выпить по бокальчику, и на этот раз я, к удивлению остальных, смешал виски с колой, хотя обычно предпочитал пить чистый алкоголь. Багси хмыкнул и сделал то же самое, остальные отказались.

С местной колой виски имел другой вкус, все-таки она была гораздо слаще, да и травяной.

Поговорили о финансовой стороне вопросов, потом о том, что происходит в Семье — например, Фарино решил вопрос с Бонанно самостоятельно, и даже обошлось без крови, как рассказал Бруни. Ну а потом разговор пошел на отвлеченные темы, даже личные в какой-то мере.

Настроение у меня было прекрасное, все шло хорошо, а в газетах все так же бурлил скандал по поводу Дьюи. На этот раз еще и наши друзья из Таммани-холл подключились, похоже, что приняли заявление Рузвельта за отмашку, за разрешение вступить в игру. На несчастного прокурора вылили столько дерьма, что ему до конца жизни не отмыться. К тому же, как сообщили наши источники, его отстранили от активных дел. Не уволили совсем, как надеялся я, да еще и чтобы с волчьим билетом, а отправили в архив перебирать бумажки.

— Ну что, парни, — сказал я, откидываясь на спинку кресла, которое занял сегодня, вместо того чтобы встать у окна, как обычно. — До выборов совсем чуть-чуть осталось. За кого голосовать будете?

Вопрос был скорее шуточным, хотя мне в действительности было любопытно. Тем более, что Лански, Костелло и Бруни были натурализованы, а Багси так вообще получил гражданство по рождению. А я — гражданин Италии, несмотря на то, что недавно подал заявление.

Парни расхохотались. На самом деле вопрос был странный с их точки зрения — естественно, голосовать все собирались за нашего политического союзника из демократической партии.

— За Рузвельта, естественно, — отсмеявшись проговорил Костелло. — А что?

— Да вот, думаю, мало ли, кто-то проголосует за республиканцев. И что мне тогда с вами делать? — усмехнулся я.

— Это он шутит, — сказал Багси. — Шутит так. Шутишь же, Чарли?

— Да шучу, естественно, — ответил я. — Ясное дело, что все будете за Рузвельта голосовать. Ну а как иначе, зря мы столько старались, что ли. Тогда единогласно, получается, — я усмехнулся. — Я бы тоже проголосовал, но увы, не могу.

— Думаю, на следующих президентских уже сможешь, — проговорил Лански. — Дикси говорил, что подал документы на твою натурализацию. Приезжал ко мне за справками о доходах.

Я улыбнулся, но развивать эту тему не стал. Потому что я и сам не понимал до конца, что именно имеет в виду Фарли, когда советует мне подать заявление на гражданство как можно раньше. Нет, наверное губернатор может помочь мне… Но не так чтобы совсем уж быстро, верно? Как минимум неделя пройдет.

А даровать гражданство даже он не может. Только президент, наверное, сможет, если ему вдруг это зачем-то понадобится. Но Гувер точно нет. Забавно, но даже с учетом того, что я уже сделал, никто из его правительства не пытался со мной связаться. Хотя казалось бы — Нью-Йорк огромный, отсюда идет большая часть голосов.

Может быть, поняли, что мы с Рузвельтом спелись. Черт его знает.

— Подружиться с губернатором, — покачал головой Лански. — И губернатор выгораживает тебя в прессе. Если бы мне год назад кто-нибудь о таком сказал, Чарли, я бы пальцем у виска покрутил, честное слово. А теперь… Хотя с учетом этих снов, которые у тебя бывают…

— Мей, — выдохнул я. — Нет никаких снов. Я просто смотрю на то, что творится, и умею прогнозировать ситуацию, вот и все.

— Ну ладно, ладно, — ответил он и покачал головой. — Но я представляю, как мы развернемся, когда Рузвельт пойдет на второй срок.

— В легальной сфере, — тут же сказал я.

— Естественно в легальной, — сказал Мейер.

— Я серьезно, Мей, — сказал я. — Злоупотреблять его доверием не стоит. Тот бизнес, что у нас есть — он тихий, но наращивать объемы дальше нет смысла.

— Да помню я, как ты говорил, что сухой закон скоро кончится и бизнес с бухлом лопнет, — Мейер вдруг посмотрел на меня с интересом. — Стоп. Мы собираемся поддержать Рузвельта на президентских выборах, и есть вероятность, что все получится. И ты с ним встречался. Это не ты подсказал ему сухой закон отменить?