— Я настоятельно рекомендую вам проголосовать за Рузвельта, — добавил в голос стали Лепке. — Потому что иначе у вас могут возникнуть проблемы. Большие проблемы.

Так стало еще понятнее. И если до этого у кого-то были мысли проголосовать за социалистов или республиканцев назло главе профсоюза, который людям, откровенно говоря, не нравился, то теперь они стремительно улетучивались. Потому что все знали, что Лепке за человек.

— Донесите эту мысль до остальных, — продолжил Бухальтер. — И тогда все будет так же хорошо, как идет сейчас, и вы все вовремя будете получать зарплату. А может быть, в будущем все обернется даже лучше. Все все поняли?

Активисты закивали. Лепке посмотрел на Беккермана, и тот проговорил:

— В таком случае собрание закончено.

Бампи Джонсон и Квинни проводили собрание в одном из своих клубов на Сто Тридцать Третьей. Здесь были самые активные из чернокожих жителей Гарлема, часть из них напрямую работали на мадам Сент-Клер, другие просто пользовались авторитетом в районе.

Квинни сидела на стуле, одетая, как настоящая королева, в меха и золото. Бампи стоял за ее спиной, скрестив руки на груди и сжимая в зубах сигару.

Два дня назад к ним привезли целую кучу агитации, приехал один из капо Лучано — Винни Фавара. Бампи помнил его, еще когда тот был просто водителем у Лаки, видел несколько раз. И удивлялся, насколько же быстро он умудрился подняться в мафиозных кругах.

Он же привез от Лучано и записку, в которой была просьба расклеить все это по Гарлему. Именно просьба, а не приказ — он обращался к черным, как к равным. Это подкупало. А уж если учесть, что он закончил вражду с Шульцем и замирил их с Мэдденом, при этом сделав так, что это было всем выгодно… Отказывать ему никто не стал, и агитация за Рузвельта висела по всему району.

Более того, местные стали потихоньку, пока никто не видит, сдирать плакаты, где призывали голосовать за Таттла. Этого у них никто не просил, но почему бы и нет в самом деле?

— Дамы и господа, — проговорила Сент-Клер со знакомым всем и достаточно необычным в Нью-Йорке акцентом. — Как вы все знаете, четвертого числа будут выборы. И нашему большому другу — Лаки Лучано — будет очень приятно, если вы исполните свой гражданский долг и проголосуете за Рузвельта.

— А нам это зачем? — спросил один из негров, лысый и в черной куртке. Реми, тоже с юга, откуда-то из Луизианы, но при этом пользующийся среди местных жителей авторитетом. — Все равно ведь, что демократы, что республиканцы — угнетение не прекратится.

— Вот как? — спросила Квинни. — Вы говорите об угнетении. Но помните ли вы, что было раньше? Когда по Гарлему расхаживали молодчики Шульца с таким видом, будто они здесь хозяева.

— Ну, — ответил Реми.

— А теперь их нет, — продолжила Сент-Клер. — И угнетения стало меньше. К тому же, давайте скажем честно. Мы получили право голосовать не так давно. На юге наши братья до сих пор этого не могут.

— Но мы всегда были на стороне партии Линкольна, — заметил кто-то из них. — Это он освободил нас от рабства.

— Линкольна давно нет, — сказал Бампи достаточно жестко. — Рузвельт — вот наш кандидат. Но нет. На самом деле наш кандидат — Лаки Лучано. А он поддерживает Рузвельта, и мы тоже должны.

— Итальяшка? — спросил кто-то из толпы.

— Кто это сказал? — спросил Бампи, повернув голову — он в действительно не понял, кто именно. — Кто это сказал? Повторите.

Никто не отозвался. Бампи в Гарлеме боялись и уважали.

— Этот итальяшка сделал для Гарлема едва ли не больше, чем отцы-основатели. Так. Если до вас не доходит просто, слушайте меня внимательно. Завтра каждый из вас лично проследит, чтобы люди дошли до участков. Не просто напомнили, а чтобы проводили. Чтобы прошли тест на грамотность, и чтобы не допустили никаких «дедушкиных отговорок», как это называют белые, — официально такого в Нью-Йорке не было, но чиновники на избирательных участках вполне могли устроить. — У кого нет документов — помогите разобраться заранее, время еще есть, пусть и немного.

— А если кто-то откажется? — спросил еще кто-то.

— Никто не должен отказаться, — сказал Бампи, и в его голосе прозвучала настоящая сталь. — Объясните ему, что этот парень, Лучано, единственный из белых, кто открыл у нас в Гарлеме две столовые. Куда ходят ваши старики и ваши дети. Он собирается дать нам работу, это уже обговорено — молодые и сильные мужчины поедут на Кубу.

— На плантацию? — тут же спросил кто-то.

— На стройку, — ответил Бампи.

Все одобрительно закивали. Стройка — это было понятно и даже почетно, одна из немногих работ, где черные могли работать наравне с белыми. Тяжелый физический труд уравнивал их, и более того, они выполняли работу даже лучше, потому что были сильнее от природы.

— Но если люди не проголосуют, столовая может закрыться. Ночлежки могут закрыться. Работы не будет, а белые увольняют нас в первую очередь — вы об этом знаете, — продолжал Бампи. — Так что все, кто сможет, должны отдать свой голос за Рузвельта, — он сделал короткую паузу, а потом проговорил. — Я понятно объясняю?

И так по всему городу. Люди ходили и агитировали, где-то организовывались стихийные митинги. Полиция смотрела на это с неодобрением, но людей было много, и они были накручены, так что офицеров могли просто побить.

Члены всех пяти Семей — Бонанно, Профачи, Рейна, Мангано и Лучано — все они выложились на полную, чтобы как можно больше людей голосовали за Рузвельта. Просто потому что сделать так сказал Лучано.

Даже Оуни Мэдден не остался в стороне. За бутылкой виски он собрал своих лейтенантов из ирландской банды и объяснил им, что нужно заставить людей голосовать. И если потребуется, действовать жестко.

Более того, неделю назад он устроил в своем клубе большой концерт, на котором собрал деньги и отправил их от себя демократической партии. На агитацию. Да, Лучано наводил мосты, но это нужно было сделать и ему. Если уж босс итальянцев лез в политику, то чем он хуже.

А день выборов тем временем был все ближе и ближе.

После нескольких суматошных дней, во время которых мне приходилось разъезжать по всему городу, встречаясь с людьми, и постоянно куда-то звонить, я наслаждался тихим вечером. Все практически закончилось, выборы через три дня, и я был уверен, что сделал все, что мог. Оставалось только ждать.

Жаль, что я сам проголосовать не могу, конечно. Наверное, журналисты сделали бы из этого сенсацию — приходит известный благотворитель и открыто заявляет, что проголосовал за Рузвельта. Но я, мать его, даже не гражданин.

Так что сегодня я просто сидел в своем кабинете, устроившись в кресле, которое пододвинул к открытому окну. Потягивал из бокала виски и курил сигару, периодически стряхивая пепел прямо на улицу. Наблюдал за дымом.

Я набрал дыма в рот, выдохнул, одновременно втягивая его носом. Покачал головой — было хорошо.

Выборы. Во вторник уже выборы, день, который я ждал с напряжением. И да, вроде бы я знал исход событий — Рузвельт должен победить. Он станет губернатором, а через два года пойдет на президентские выборы, на которых буквально разгромит Гувера. Потому что на того повесят всех собак, хотя ему просто не повезло со временем.

Но чем дольше я оставался в этом времени, тем меньше у меня было уверенности в том, что история пойдет по накатанной колее. Я делал слишком много разных вещей, крутился, как мог, чтобы выжить и выбраться наверх. Массерия погиб не так, Маранцано умер не так, другие мафиози должны были оставаться в живых гораздо дольше, чем это было в моей линии времени.

Да и Дьюи должен был построить блестящую карьеру на преследовании организованной преступности. А я выяснил, что теперь он сидит в архиве, разбирая бумаги, и считает это унижением. Были у нас свои люди и в прокуратуре.

А сколько еще бабочек я передавил, даже не замечая этого. Вдруг достаточно для того, чтобы изменить исход губернаторских выборов. Да, это событие гораздо более масштабное, чтобы быть подверженным влиянию одного человека. Но если уж я собирался предотвратить Вторую мировую…