— Не только моя, — сказал я.

— Вас и ваших людей. И знаете… Вы ведь в курсе, что наш приход живет от пожертвований. В последнее время их становится все меньше и меньше, и я понимаю это — я не имею права требовать от людей отдавать последнее. Но вы и ваши друзья… На самом деле только вы поддерживаете наш храм на плаву. И с тех пор, как вы стали регулярно ходить сюда…

Ему сложно было об этом говорить, потому что по сути приходилось признаться в том, что приход в данный момент существует исключительно и полностью на деньги мафии. И без нас ему пришлось бы туго.

— У меня нет иллюзий по поводу того, что вы изменились, — сказал он. — Я понимаю, откуда берутся эти деньги. Но вы даете людям надежду на завтрашний день. И это однозначно богоугодное дело. Ведь…

— Это тяжелые времена, падре, — сказал я. — Кто-то должен помочь людям пережить их. И если другие не могут этого сделать, то пусть это сделаем мы. И пусть грязные деньги помогут людям.

— Именно так я и подумал, — кивнул он. — Давайте так, чтобы ваша левая рука не знала, сколько дает правая.

— И все-таки? — спросил я. — Кто-то к вам приходил?

— Нет, дон Лучано, — он снова покачал головой. — Я читаю газеты. И когда я услышал, как губернатор говорит о том, как несправедливо с вами обошлась прокуратура, я решил, что должен сказать нечто подобное и со своей кафедры. Хотя признаю, теперь меня немного мучают сомнения, правильно ли я поступил.

— И в чем именно вы сомневаетесь? — спросил я.

Падре Доменико на секунду замолчал, похоже, подбирая слова. А потом все-таки сказал:

— Я поставил свой авторитет… Более того, авторитет церкви. Поставил его на карту ради поддержки политика. А политики, дон Лучано, как известно, часто обманывают ожидания тех, кто в них верит. Я лишь надеюсь, что вы не ошибаетесь, когда поддерживаете его, и что мистер Рузвельт в действительности окажется человеком, который не обманет нашего доверия.

В общем-то было понятно, в чем дело. Он пошел против совести своей, когда полез в политику и стал рекомендовать людям, за кого именно им голосовать. И раз к нему в действительности никто не приходил, то пошел он против совести по своему решению, а не потому что его кто-то вынудил.

Мне стало приятно на душе. Не зря, все не зря. Не зря я так долго работал, выстраивал связи и свою репутацию.

— Падре, — проговорил я. — Вы не ошиблись. Рузвельт будет хорошим губернатором, он в действительности понимает нужды простых людей. И я говорю это не потому, что он поддержал меня в трудную минуту, а потому что я знаком с его планами. Он хочет помочь людям пережить этот кризис.

— Вы уверены? — спросил падре Доменико.

— Уверен, — кивнул я. — Ночлежки, которые мы открыли, мы смогли открыть так быстро благодаря нему. Они продали нам здания по очень низким ценам, потому что иначе у нас просто не хватило бы денег на то, чтобы оборудовать сразу столько. К тому же я говорил с ним. И я в нем уверен.

Я подумал немного, стоит ли говорить об этом, но в конечном итоге решил, что стоит. Падре решил помочь мне по своей воле и теперь сомневался.

— Более того, падре, я думаю, что уже через два года он станет не просто губернатором. Он станет президентом этой страны. И тогда вы сможете с гордостью вспоминать, что были одним из первых, кто разглядел в нем настоящего лидера. Человека, способного вывести страну из кризиса.

Этого в знакомой мне истории у него не получилось. Другое дело, что тогда у него не было советника, который знает будущее. Не знаю, правда, сколько бабочек я уже раздавил, и сколько всего перевернул на новые рельсы, но я ведь в действительности уже подсказал ему много чего. И смогу подсказать еще больше.

— Президентом, говорите, — задумчиво проговорил падре. — Что ж, дон Лучано, если вы правы, и он в действительности сможет вывести страну из кризиса, если ваши слова окажутся пророческими…. Я буду рад, что не ошибся в своем выборе сегодня утром.

— Не ошиблись падре, — твердо проговорил я. — Поверьте мне.

— Спасибо, дон Лучано, — кивнул он. — Ваши слова меня действительно успокоили. Знаете, сложно быть духовным наставником в такие непростые времена. Трудно понять, какое решение будет правильным для нашей общины. Для всего города. Да и, если уж вы так говорите, то для всей страны.

— Вы делаете все, что в ваших силах, падре, — сказал я, запустив руку в карман и доставая из него бумажник. — Этого достаточно.

Я вынул три сотенные купюры и протянул ему. Некоторое время он смотрел на эти деньги, а потом кивнул и взял.

— На нужды прихода, — сказал он. — Благодаря вам и вашим друзьям, мы смогли починить крышу. Не знаю, что было бы этой зимой, если бы вы не помогли.

— Всегда рад помочь, падре, — ответил я. — Церковь очень много значит для наших соотечественников. Людям нужно утешение в эти трудные дни. И церковь много значит и для меня самого, иначе я бы сюда не ходил.

— Благослови вас Господь, дон Лучано, — сказал падре Доменико, осеняя меня крестным знамением на прощание.

Я вышел из ризницы, огляделся и покачал головой. Вот ведь абсурдная ситуация. Священник по своей воле агитирует за кандидата, которого поддерживает бандит, зная о том, что это бандит. А сам мафиозо убеждает его в правильности его политических взглядов.

Дела, конечно. Дела…

Но то, что он сказал, что заметил, как изменились дела в квартале с тех пор, как мы начали благотворительность… Это приятно. Это значит, что в действительности дело идет, иначе ведь он определенно не стал бы вмешиваться. А тут решился и вмешался.

И это означает только то, что я на правильном пути. И это хорошо, пусть так и остается.

На улице меня ждала Гэй, которая оживленно беседовала о чем-то с Роуз. Я кивнул ей, мол, подожди пока, двинулся к Костелло, Бруни и Анастазии, которые стояли чуть в стороне и курили.

— И кто к нему приходил? — спросил у меня Фрэнк.

— Никто, — ответил я. — Он сам принял это решение.

— Сам? — удивился Анастазия. — Не верю. Падре Доменико — самый осторожный сукин сын из всех, кого я знаю. Если уж он начал агитировать за политиков, значит, кто-то на него точно надавил.

— Нет, — он покачал головой. — По делам их узнаете их. Он просто решил помочь мне, чем сможет. Вот и все.

— Дела… — покачал головой Анастазия.

Да. В этом я был с ним согласен — то, что произошло сегодня, было совсем уж неожиданным.

Марчелло шел по Малберри-стрит из дома в дом. Обходил все квартиры с самого верхнего этажа, стучал в двери, расспрашивал людей. За ним следовал его кузен с блокнотом, куда записывал тех, кто проголосует, и тех, кто еще сомневается. Чтобы дополнительно их обработать.

Хотя тех, кто сомневался, было не очень много. Дон Лучано умел быть убедительным, и Марчелло скоро уверился в том, что вся Маленькая Италия проголосует за Рузвельта. Полным составом. И для этого даже не приходилось платить денег — все готовы были сделать это. Почему? Да потому что он так сказал, и все на этом.

Он постучал в одну из квартир, и через полминуты дверь открылась. За ней оказалась пожилая женщина в переднике. Из квартиры пахнуло чесноком и томатным соусом — у Марчелло слюни потекли, он не ел с самого утра, потому что выполнял поручение дона.

— Синьора Валенте? — спросил Марчелло. Фамилию он подсмотрел на почтовом ящике.

— Да, — кивнула она. — А вы…

— Марчелло, — ответил он. — Работаю на дона Лучано. Он попросил меня напомнить, что в этот вторник уже выборы.

— Да, да, знаю, — закивала она, вытирая руки о передник. — Мой Сальваторе уже все уши прожужжал про этого вашего Рузвельта.

— За кого будете голосовать, синьора?

— А за кого еще голосовать? — она хмыкнула. — Если я не проголосую за демократов, то Сальваторе пообещал со мной развестись. На старости-то лет, представляете?

— А вы сами как считаете? — спросил Марчелло.

— Да за Рузвельта, конечно, — ответила она. — За кого еще, после того, как этот Дьюи неделю дона Лучано в тюрьме продержал? Мои внуки ходят в его столовую каждый день, там кормят лучше, чем я сама смогла бы. Конечно за демократов.