Бесплатно, естественно. Ну либо за какие-то небольшие взносы.

Можно грудное молоко скупать для кормления, причем даже не обязательно за деньги — просто питания хорошего будет достаточно. А я что-то да помню о том, как должны питаться матери кормящие, это на слуху было.

Благодаря Рузвельту, дома для ночлежек мои люди скупили за бесценок, а уже потом продали их фонду по завышенным ценам. И в Таммани-холл об этом знали, просто закрыли глаза. А тут мы сможем еще больше зданий купить, а самое главное…

В будущем это можно будет превратить в сеть частных детских садов. А еще это будет естественным следующим шагом для нашего фонда.

Я достал блокнот, взял карандаш и записал эту мысль. Это стоило запомнить, но начинать будем уже позже. Мы и так много тратим, и у налоговой скоро могут возникнуть вопросы — откуда гроши.

Отметил, подчеркнул двойной чертой, после чего откинулся в кресле и продолжил просто курить. Уже выкинув из головы все мысли. Будем считать это чем-то вроде медитации перед тем, как ехать по делам.

Томас Дьюи сидел в приемной, ожидая вызова к Медали почти час, и у него появилось отчетливое ощущение, что его специально мариновали тут. Это усугублялось тяжелым предчувствием, которое появилось после того, как он прочитал утренний номер «Таймс». Свою роль сыграло и то, как на него смотрели коллеги, когда он приехал в прокуратуру.

С утра он прочитал статью раз пять, наверное, и с каждым разом все сильнее впадал в отчаяние. Даже если бы его имя не было упомянуто, то вот его и так все знали — не зря же чуть раньше о нем постоянно писали в газетах. И губернатор штата не то что намекнул, а прямо сказал, что считает преследование Лучано политическим делом.

А его выставляли не просто некомпетентным прокурором, как после провала в суде, а орудием республиканской партии в грязной игре против демократов. Очернившим человека, которого весь город теперь считал героем.

Дверь кабинета наконец-то открылась, и в проеме появился Медали. Он кивнул Дьюи и двинулся обратно, так ничего и не сказав.

Дьюи поднялся, поправил галстук — он понимал, что нужно выглядеть как можно лучше, а потом отправился следом за федеральным прокурором. Вошел, увидел, что Медали уже сел и смотрит на него.

Молчание затянулось примерно на полминуты, причем прокурор крутил между ладонями карандаш. И смотрел внимательно, как будто думал, что же ему делать с таким проблемным сотрудником.

Галстук сдавил шею Дьюи, и он не выдержал и ослабил узел. В общем-то, все было и так понятно, но предчувствие неприятностей стало еще более явным.

— Садитесь, Томас, — наконец-то сказал прокурор.

Дьюи сел, стараясь держать спину прямо, хотя внутри все сжималось.

— Вы читали заявление губернатора, Томас? — спросил Медали, хотя вопрос был риторическим. Судя по тому, что его напечатали во всех газетах города, читали его все, кто умеют читать.

— Читал, — ответил Дьюи.

— Тогда вы понимаете масштаб нашей с вами проблемы, — Медали наклонился, взял газету, которая лежала там же. «Дейли Ньюс».

Дьюи похолодел внутри. В отличие от «Таймс», в таблоиде речь губернатора свели именно к истории с преследованием Лучано, совершенно не упомянув ничего другого.

— И вы понимаете, что губернатор штата, а по нашим данным, возможно, будущий кандидат в президенты публично назвал вас инструментом политической мести республиканской партии. Томас… Это уже не просто скандал в рамках прокуратуры. Это — часть губернаторской кампании. Вы ведь республиканец, состоите в партии, если я не ошибаюсь?

— Да, сэр, — сказал Дьюи. — Позволю заметить, у меня были доказательства вины Лучано.

И невольно поморщился, потому что слова эти звучали как-то жалко даже.

— Мы это уже обсуждали, — ответил Медали. — Но речь сейчас не о том. Мистер Таттл звонил мне час назад.

Дьюи почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. Таттл, несмотря на то, что официально ушел с поста, фактически был главным в прокуратуре. Да и ушел он номинально, потому что собирался участвовать в выборах, а совмещать было нельзя. Более того, прокуратура была полностью республиканской, в отличие от Таммани-холл.

— И что он сказал? — спросил Дьюи.

— Он сказал, что ваши действия, Томас, ставят под угрозу его кампанию, — ответил Медали. — Люди, которые ходят в столовые мистера Лучано, Томас, люди, чьи семьи выживут этой зимой благодаря его ночлежкам и благодаря бесплатным осмотрам у врачей, теперь будут голосовать за демократов. И это те же самые люди, что отказались свидетельствовать против него. Вам есть что сказать?

— Сэр, в моих действиях не было никакого политического умысла. Я просто хотел, чтобы правосудие восторжествовало. Мы все знаем, что Лучано — убийца, и то, что губернатор его защищает, этого не отменяет.

— Да, возможно вы правы, — Медали посмотрел на него так, что Дьюи на секунду в его взгляде померещилось сочувствие. Хотя оно тут же пропало. — Но не имеет значения, правы вы или нет, была ли политика в ваших мотивах… Да мы оба знаем, что не было. Важно, что говорят люди, Томас. Вы стали… нежелательной фигурой. Ваше имя теперь ассоциируется с провалом, который еще и мотивирован политической местью. Вы — человек, который пытался засадить в тюрьму благотворителя. И эта ассоциация может стоить нашей партии губернаторского кресла.

Дьюи невольно отвел взгляд и посмотрел на свои руки, сложенные на коленях. Он соврал — политические мотивы были, но они не были связаны с выборами. Он просто хотел подняться, хотел, чтобы его заметили.

Замечал ли он за собой одержимость этим делом? Да. Имели ли место мысли о том, что правосудие должно восторжествовать? Конечно, он все-таки верил в закон.

Он хотел стать человеком, который очистит этот город от коррупции, гангстеров, продажных судей, которые почему-то в большинстве своем оказались членами демократической партии, и полицейских, берущих взятки на каждом углу.

Он хотел, чтобы его имя ассоциировалось с правосудием, с неподкупностью. Он не пил и не курил, делал зарядку каждый день, и все это ради того, чтобы стать человеком, который может показать людям пример.

Но одновременно с этим… Он поторопился, повел себя слишком опрометчиво.

И стал персонажем чужой политической игры, просто инструментом. Причем даже не для своих, а для демократов, для соперников.

— И какое решение вы приняли по поводу моей фигуры? — спросил Дьюи, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но он, тем не менее, дрогнул.

— Я принял решение отстранить вас от активной работы, — ответил Медали. — Формально мы переведем вас на административные дела, будете разбирать архивные материалы. Увольнять вас я не стану, Томас, вы — толковый юрист, и я не хочу терять хорошего специалиста из-за одного неудачного дела. Но позволить вам появляться на публике или уж тем более мелькать в суде я не могу.

— И надолго это? — Дьюи выдохнул. Он был уверен, что уже практически уволен. А все не так уж и плохо.

— Скорее всего надолго, — пожал плечами Медали. — Пока эта история не забудется. Это будет непросто, с учетом того, сколько всего про вас написали в газетах.

— Лучано владеет газетами, — заметил Дьюи. — Наверняка это его рук дело.

— Возможно, — Медали кивнул. — Но… Вам придется посидеть тихо, пока эта история не забудется. Пока Таттл либо не победит на выборах, либо не проиграет. И тогда эта история перестанет быть такой острой. Газетчики найдут новые информационные поводы, о вас постепенно перестанут вспоминать.

И тут до Дьюи дошло, что его унизили. По-настоящему унизили, гораздо сильнее, чем в прошлый раз, когда его просто отчитали за поспешный арест. Тогда была надежда исправиться, доказать свою правоту в будущем или просто реабилитироваться за счет других громких дел.

А теперь перед ним закрыли и эту дверь. Оставляя лишь тень надежды, что когда-нибудь в будущем, если все будет хорошо, если все сложится, то эта дверь снова откроется.