Отстоять мессу — все равно дело привычное. В православных-то храмах я, когда ходил, стоял. И ничего. А вот беременной жене стоять точно не стоило.

Служба началась как обычно, привычно на латинице, и я молился вместе с остальными, крестился, когда крестились все, и дело в целом и общем шло. В последнее время я ходил на мессу не только для того, чтобы поддержать свой образ набожного католика, но и потому что это была пара часов, во время которых можно было отвлечься от повседневных дел. И побыть не большим боссом, а просто человеком, который, как и все остальные, пришел в храм.

Дело шло, мы молились, хор пел. Но когда пришло время проповеди, падре Доменико вдруг заговорил совсем не о том, чего я ожидал.

— Братья и сестры, — начал он, обводя взглядом собравшихся прихожан. — Сегодня я хочу сказать несколько слов не только о вере, но и о нашей общей ответственности. Ответственности перед этим городом, перед этой страной, которая приняла многих из нас, бежавших от нищеты в старой родине.

По церкви пошел легкий шепот удивления, прихожане переглядывались, и никто, похоже, не понимал, к чему вообще клонит священник.

Я тоже удивился, чего уж тут сказать. Обычно падре Доменико ограничивался размышлениями о смирении, милосердии и добродетелях. Ответственность, конечно, в них тоже входила, но при чем тут город и страна? Которую большинство прихожан все равно не считали родной. Это их дети, может быть, внуки, уже забудут итальянский язык, и привыкнут говорить на английском, и будут звать себя уже не итальянцами, а американцами итальянского происхождения. И все, что у них останется — это любовь к пасте, ну и фамилии, которые заканчиваются на гласные буквы.

— Через несколько дней нам предстоит исполнить наш гражданский долг, — продолжил падре. — Тем из вас, кто уже получил гражданство этой великой страны. И я, как ваш духовный наставник, считаю своим долгом сказать вам, что в этот трудный час, когда столько семей страдает от голода и безработицы, нам нужен человек, который действительно заботится о простых людях.

— Вы говорите о доне Лучано? — спросил вдруг кто-то. Похоже, что просто не удержался — потому что прерывать падре во время проповеди считалось недопустимым. Наверное, слишком сильно удивились.

И взгляды почти всех в этом храме обернулись на меня. Сказать, что я смутился — это ничего не сказать, пусть я и постарался выдержать невозмутимое выражение лица. Потому что да — за пределами церкви они подходили ко мне и благодарили, обращали внимание. Смотрели по-разному — кто-то с уважением, кто-то с благодарностью, а некоторые и с плохо скрываемым страхом.

Но нет, говорил он не обо мне. И я понял, куда он клонит. Странно, я же не разговаривал с ним о том, чтобы он нам помог, решил не впутывать религию в такие дела. Меня в прошлом-то порядком бесило, что наша церковь лезет в политику, а если учесть, что для православных всякая власть от Бога, поддерживали они все решения, даже не самые лучшие. Хотя власть в любом случае надо критиковать, власть, которая вообразила себя безгрешной — это худшее, что может быть с гражданами страны.

— Губернатор Рузвельт, — произнес падре Доменико, и по церкви пронесся отчетливый гул. Никто не ожидал, что он станет агитировать за конкретного человека. — Губернатор показал себя человеком, который понимает нужды простых людей. Который защищает тех, кто помогает своим ближним, вместо того, чтобы позволить политикам, заигравшимся в свои игры, загубить репутацию достойных людей нашей общины.

Понятно. Все снова посмотрели на меня. Имени моего падре не назвал, но всем и без того было ясно, кого он имеет в виду. Я опять почувствовал на себе взгляды, и мне оставалось только держать невозмутимое выражение лица. Смущение прошло, и я почувствовал веселье.

Да, в этой борьбе на моей стороне оказался не только простой народ и демократическая партия, но и церковь, пусть и в лице единственного священника. Но только вот даже один священник на самом деле имеет большую власть. И еще один мой план сработал — я ходил почти на все мессы и щедро жертвовал. Вот отец Доменико за меня и впрягся.

Нет, все-таки, какая ответственность упала на мои плечи. За меня выступили очень значимые люди, и все они рисковали, потому что понимали, что если я оступлюсь, если вскроется мое участие в действительно грязных делах — неуплату налогов мы не считаем, потому что по ней меня присяжные не осудят никогда — то головы полетят. Они мгновенно лишатся своей репутации. Потому что концепции правдоподобного отрицания, мол — «я ничего не знал, в партию закрались враги» — сейчас нет.

— Голосуйте по совести, братья и сестры, — закончил падре Доменико свою неожиданную политическую вставку. — Голосуйте за того, кто действительно печется о благе народа, а не только о собственной власти.

Он быстро вернулся к обычной религиозной части проповеди, заговорил о смирении и терпении перед лицом трудности, об испытании, которому нас всех подвергает Бог. Но только вот зерно было уже посеяно, и я прекрасно видел, как прихожане продолжают перешептываться. Они, естественно, все поняли.

Я услышал позади шаги, повернул голову и увидел Костелло, который медленно продвигался в мою сторону. Он подошел сзади, наклонился и шепнул на ухо:

— Ты и к нему людей посылал, что ли?

— Нет, — я качнул головой и ответил так же шепотом. — Я подумал, что это сделал ты.

— Я не делал, — он тоже покачал головой. — Может быть, Бруни? Или Анастазия?

— Я им не приказывал.

— Ладно, — сказал он. — Встретимся после мессы и обсудим это все.

Служба пошла дальше. Причастие, которое из-за количества прихожан затянулось надолго, и которое я принял вместе с остальными, заключительные молитвы, и наконец падре Доменико благословил нас всех, отпуская с миром. Люди стали медленно расходиться.

— Мне надо поговорить со священником, — сказал я Гэй, которая стояла рядом со мной.

— Хорошо, — кивнула она. — Я все равно хотела перекинуться парой слов с Роуз.

Служки убирали атрибутику и прочее, а падре стоял около двери, ведущей в ризницу, и судя по тому, что он смотрел на меня, ждал. Я кивнул и отправился к нему. На его морщинистом лице читалось напряжение, будто он сомневался, правильно ли поступил, произнеся ту проповедь.

— Дон Лучано, — сказал он. Не «сын мой», он называл меня именно так. — Спасибо, что задержались. Я хотел с вами поговорить.

— Падре, — кивнул я ему, даже слегка голову склонил, выражая почтение. Этот человек в рамках итальянской общины обладал не меньшей властью, чем я сам, и это само по себе уже требовало уважения. — Интересная сегодня получилась проповедь.

— Не знаю, дон Лучано, — он слегка улыбнулся, но только вот улыбка получилась настороженной, даже немного заискивающей. Как будто он ждал моей реакции и очень надеялся, что она будет одобрительной. — У меня есть ощущение, что я переступил какую-то черту. Я не хотел показаться навязчивым, да и дела эти меня не касаются.

— Все в порядке, падре, — ответил я. Мне не хотелось, чтобы он волновался, тем более, что его проповедь играла мне только на руку. — Вы вправе говорить со своей паствой о том, что считаете нужным.

Он кивнул, но выражение беспокойства не покинуло его лица. Я решил спросить напрямую — уж очень мне были интересны причины, которые заставили его выступить вот так вот.

— Падре, — проговорил я. — Вы говорили о Рузвельте, и вы знаете, что его победа в моих интересах. Нас связывают кое-какие деловые отношения. Это кто-то из моих людей к вам пришел и намекнул, что именно вам нужно сказать?

— Нет, дон Лучано, — он покачал головой. — Я слежу за газетами, как и все в этом приходе. Я видел, что губернатор говорил о вас. И я должен признаться, эта история заставила меня задуматься о многом.

— О чем именно? — спросил я.

— О том, что вам это будет выгодно в первую очередь. И я очень хотел помочь. Ведь… Дон Лучано, я знаю о вашей репутации, и у меня всегда были сомнения насчет дел, которые вы совершаете. Но за последние полгода вы в действительности сделали очень много для моего прихода. Хотя бы то, что люди больше не голодают, у многих снова появилась работа, а на улицах не видно бродяг — это полностью ваша заслуга.