А вдруг история, наоборот, сопротивляется, и пытается провернуть все обратно, не так, как ее пытаются изменить? Ни у кого ведь не спросишь, других знакомых, что оказались в этом времени, у меня нет.

Я сделал еще глоток виски, чувствуя, как тепло разливается по груди.

Да ну эти мысли к черту, так и свихнуться недалеко. В конце концов, я сделал все, что мог. И если уж Рузвельт не победит — это значит, что историю я поменял как-то уж совсем крупно.

Дверь кабинета открылась, и вошла Гэй, почему-то одетая в темно-зеленое вечернее платье с изящной драпировкой, которая должна была скрывать живот.

— Ты не собрался еще? — спросила она у меня с удивлением.

— Собрался куда? — спросил я, разгоняя дым в разные стороны ладонью. Хотя это не особо помогло.

— Чарли, серьезно? Ты забыл? — Гэй всплеснула руками, изображая деланое возмущение.

— Что я забыл? — не понял я и отхлебнул еще виски.

— Премьера, — сказала она. — Твоего же фильма, «Ван Хельсинг». Она сегодня вечером, в «Рокси».

Я замер на секунду, а потом хлопнул себя по лбу ладонью. Из-за всей этой предвыборной суеты я совсем забыл о премьере собственного фильма. А я ведь еще так гордился несколько недель назад, когда впервые увидел рекламу в газете. И ведь действительно, мне же письмо пришло с приглашением на премьеру. Вон оно, на столе лежит под какими-то другими бумагами.

— Minchia, — выругался я на сицилийском.

— Ага, — кивнула Гэй. — Вот именно, что «минхья», или что ты там сказал. Поднимайся, у нас осталось меньше часа на то, чтобы собраться и доехать.

Я поднялся, затушил сигару, допил остатки виски одним глотком и отправился переодеваться в костюм — выбрал самый дорогой. Вот ведь, зараза, и как я мог забыть? Это же проект, который должен был вывести меня на совершенно другой уровень. Это кино, мать его, и если все получится, я не только заработаю миллион долларов на нем, но и утвержусь как продюсер и, что немаловажно, как сценарист.

А еще это был первый фильм, к созданию которого я приложил руку. Да, «Проклятие Аннабель» с той жуткой куклой уже снимали, деньги студия на него нашла, свернув какой-то из своих проектов, ну и воспользовавшись декорациями, уже построенными для «Дракулы». Правда, там большая часть денег пошла на звукозаписывающую аппаратуру — весь смысл фильма был в звуке. Благо ее достаточно купить один раз, а потом можно использовать.

Через десять минут мы уже спустились, и я остановил такси — за руль садиться пьяным мне не хотелось, потому что я опасался за свою жизнь, за Гэй, а главное — за нашего ребенка. И уже скоро мы приехали на Пятидесятую улицу, где располагался тот самый «Рокси» — самый роскошный из кинодворцов Нью-Йорка, и одновременно с этим самый большой кинотеатр в мире.

Когда мы подъехали, у входа уже собралась внушительная толпа, репортеры с фотоаппаратами и прочие. В стране должны были провести сразу две премьеры — одна в Лос-Анджелесе, вторая тут. В Лос-Анджелес ехал режиссер и актриса главной женской роли, а сюда — я и главный герой, а точнее его актер.

— Мистер Лучано! — раздался чей-то возглас, и в мою сторону тут же метнулось несколько журналистов с блокнотами наготове.

— Как вы чувствуете себя на премьере первого вашего фильма? — спросил один из них.

— Волнуюсь, — ответил я, продвигаясь через толпу и помогая пройти Гэй, чуть прикрывая ее своим телом. — Как будто отец на выпускном экзамене у сына.

Кто-то рассмеялся, но больше всех хохотала Гэй. Мы наконец добрались до входа, где нас встретил один из управляющих кинотеатра, лично сопроводивший в отведенную для важных персон ложу, откуда открывался прекрасный вид на роскошный зрительный зал.

Мы чуть опоздали, пришли к самому началу, и зал был уже полон. Едва вошли, как фильм начался. Так я ни с кем и не поздоровался, хотя тут был сам Ричард Дикс, который и играл Ван Хельсинга. И еще мэр Джимми Уокер, с которым мы были знакомы, пара шишек из Таммани-холл и, к моему удивлению, федеральный прокурор Медали. А он-то какого черта тут делает?

И начался фильм. Сперва — совсем недолго — кадры с прошлым главного героя и с его голосом на фоне. Окопы Первой мировой, несколько кадров мирной жизни, а потом — смерть его жены. А дальше были слова о том, что он стал вести личную войну против нечисти.

Действие почему-то решили устроить в Пенсильвании. И потом я понял, что сценарий порядком переделали, переработали материал, который я им передал. Кое-что оставалось узнаваемым, но…

Герой приехал на ферму мужчины, сын которого не так давно скончался от какой-то болезни. Осмотрев его, он сразу же понял, что его укусил вампир, и сказал, что нужно упокоить его до того, как он очнется.

Потом герой отправился в загадочный особняк, очень готический. И застрял в нем, потому что особняк был живой и повиновался своему хозяину. С помощью дочери фермера, рискнувшей собой, он оттуда выбрался.

Сперва я почувствовал легкое раздражение — все-таки они сильно изменили мой замысел, но чем дольше продолжался фильм, тем больше я осознавал, что переработка вышла даже удачнее оригинала. Сценаристы добавили эмоциональной глубины, сделали историю более цельной. Уж эта находка с живым особняком была вообще отличной.

Операторская работа, игра света и тени создавали атмосферу настоящего ужаса. Как ни крути, это было кино, а через прозу передать страх не так уж и просто.

Зал реагировал очень живо: кто-то вздрагивал, а кто-то ахал, когда хлопали двери и перед лицом героя закрывались окна. По мере того, как напряжение на экране нарастало, Гэй сжимала мою ладонь все крепче. А когда злодей появился из тумана за спиной героини, она вздрогнула, сильно, и вскрикнула, зажав рот свободной рукой.

Вампира, кстати, сделали таким же, как они изображались в это время — уродливым, с большим носом, с клыками. Больше похожим на летучую мышь, чем на человека. Не как, мать их, в «Сумерках», когда они стали светящимися на солнце красавчиками.

Потом было и чудовище Франкенштейна, и оборотни. Когда герой понял, что своими силами ему не справиться, он отправился в лес и дал вервольфу укусить себя, а потом из последних сил добил его своим крестом-оружием. И прочитал отходную молитву, после которой оборотень превратился в человека.

А потом произошла трансформация. Дикса нарядили в костюм, естественно никаких компьютерных эффектов не было, не то время, но опять же благодаря операторской работе и гриму, это выглядело хорошо.

Ну и под конец, во время финальной схватки вампира и оборотня, Дикс победил своего соперника и остался сидеть над его телом. Пришла дочь фермера, он набросился на нее, но в последний момент остановился. Человеческие глаза на волчьей морде смотрелись действительно жутко.

Когда фильм закончился, в зале раздались продолжительные и искренние аплодисменты. Зажегся свет, и я увидел, что Гэй сидит с широко раскрытыми глазами. Похоже, что она все еще была под впечатлением от увиденного.

— Все в порядке? — спросил я.

— Чарли, — сказала она, переводя дыхание, и вытерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони. — Это было ужасно.

— В смысле плохо? — не понял я.

— Нет, — она покачала головой. — Ужасно в смысле страшно, по-настоящему страшно. Я несколько раз чуть не закричала, честное слово. И при этом это было очень красиво, Чарли. Этот особняк, свет, тени, музыка. Я никогда ничего подобного в кино не видела.

Ну да, неискушенные зрители же. Это у нас в будущем мы настолько избалованные, что, чтобы кино сработало на зрителя, нужно очень постараться. И то больше сюжетно — эффекты все равно воспринимаются как мультики, потому что глаза к ним привыкли. А ужастики совсем не страшные.

Тут я тоже не боялся, к тому же знал, к чему идет история, но с точки зрения любителя кино оценил. Для нынешних времен очень хорошо.

И я почувствовал гордость и стыд одновременно. Гордость — за то, что моей женщине понравился фильм, как, судя по аплодисментам, и другой публике. А стыд… Ну я ведь украл историю на самом деле. Да, по мотивам написал, очень многое сам навыдумывал, но основную идею-то украл из будущего.