Новое оружие этих проклятых выскочек. Они назвали его «Божий гнев». Равных ему Барда не видел. Он писал, что стреляет оно быстро, и после каждого выстрела открываются врата в ад. Если такой будет стоять на корабле, любой флот будет уничтожен в очень короткое время с огромного расстояния.

А еще Зоя.

Он дал ей всё: образование, положение, надежду на трон. Но она решила сделать по-своему, уговорила его — и погибла. И это была потеря не только родственная, но и политическая.

Она была кровью Македонской династии. Последней нитью, связывавшей его с прошлым. И теперь этой нити не стало. Эти варвары, эти люди из каменной крепости, посмели покуситься на святое. Они убили принцессу ромеев. Не просто женщину — символ. Кровь императорского дома пролилась по их вине. За это полагается ответ. Кровь за кровь. Но как? Как ответить, как покарать, если их стены не берут ни тараны, ни огонь, а их оружие убивает на расстоянии, о котором римские полководцы не смеют даже мечтать?

Василевс был растерян, но не признавал этого, ибо он не мог себе позволить растерянность. Он, василевс, не имеет права на слабость. Он — помазанник Божий, наместник Христа на земле. Если он дрогнет, дрогнет империя. Если он покажет страх, страх охватит всех. Но внутри всё кипело. Он был зол на себя, на Барду за его весть, на Зою, на людей каменной крепости, которые появились невесть откуда и перевернули всё вверх дном.

Находившись, он остановился у окна. Внизу перед ним лежал город. В его домах спали люди. Они спали спокойно, потому что знали: есть василевс, и он всё решит. Знали что враг, какой бы он ни был, будет разбит. Были уверены в нём, были уверены в империи. И василевс не мог позволить, чтобы эти люди узнали, что он чего-то боится.

Но донесение требовало решений — непростых решений.

Он вернулся к столу, сел, взял перо, начал писать, но не стал; отложил. Мысли путались. Он позвал слугу. Тот появился беззвучно, мгновенно, словно тень.

— Позови паракимомена.

Слуга исчез. Василевс остался один. Так и сидел за столом, не шевелясь.

Паракимомен вошёл через несколько минут — невысокий, полный, с гладким лицом и внимательными глазами. Он поклонился.

— Запри двери, — сказал Василис. — Садись. Пиши.

Паракимомен сел, развернул свиток, взял перо. Василевс стал диктовать, стараясь не показывать ни тени эмоций.

— Первое: всем войскам, выдвинутым к северным границам, приказ о возвращении. Немедленно свернуть лагеря, выходить всем, никаких задержек.

Паракимомен кивнул, заскрипел пером. Василевс дождался, пока он допишет, и заговорил снова:

— Второе. Теперь норманнам. Ты знаешь, кому. Пиши: Василевс благодарит за помощь, но в ней он больше не нуждается, ввиду изменившихся обстоятельств. Дар, который они получили, их… — он сделал паузу.

— Третье послание: русам. Пиши: василевс отходит от дел по причине внутренней ситуации. Пусть действуют, как знают. Но если пойдут против людей из каменной крепости — пусть сто раз подумают.

Василевс замолчал. Паракимомен дописал, поднял глаза — в них был вопрос, и василевс это заметил.

— Да, — сказал он, — ты всё правильно понял. Я отступаю. Я не могу рисковать.

Паракимомен опустил глаза и проскрипев пером, добавил короткий росчерк внизу.

Василевс смотрел на огонь свечи и думал: они заплатят. Но не сейчас — сейчас он должен отступить. Сохранить то, что осталось, и ждать. Ждать, пока у него не появится то, что уравняет шансы. Или пока они не совершат ошибку. А они её совершат. Все совершают. Даже те, у кого есть «Гнев божий».

Непременно.