Когда они приготовились уезжать, дедушка крепко меня обнял и отступил назад. Положа руки мне на плечи и смотря в глаза, он убедился, что я внимательно его слушаю, и сказал: «Я горжусь тобой, ребенок».

В ноябре дедушке стало достаточно хорошо, и его выписали из ракового корпуса. Хрупкий и исхудавший, он все же встречал нас всех с улыбкой в День благодарения, опираясь о чугунные черные перила на крыльце. Бабушка настояла на том, чтобы праздничный обед устроили в их доме, и все внуки до краев наполнили свои тарелки едой. После обеда мы играли в Wahoo и громко выкрикивали: «Давайте, шестерки!»

В тот день мы сделали последние фотографии дедушки: они с бабушкой стояли у их белого камина. Мои родители сидели перед нами, бабушкины руки крепко держали дедушкины. В тот день он был слишком слаб, чтобы играть с нами. Я должна была тогда осознать, как немного нам осталось времени побыть с ним.

Четыре недели спустя «Silent Night» была последней песней, которую мы спели в канун Рождества при свечах в темном святилище — традиция нашей старой деревянной церкви. Папа, в сером костюме и красном галстуке, исполнял роль церемониймейстера. Он шел по проходу, зажигая свечу каждого человека, сидящего с краю деревянной скамьи. Затем человек поворачивался к соседу, который наклонял свою свечу к язычку пламени — один огонек превратился в сотню, и все святилище озарялось танцующим светом.

Как и предыдущие несколько лет, я стояла между бабушкой Айлин и мамой, на троих у нас был один зеленый сборник гимнов, и наши голоса сливались в один. Мерцающий свет свечей отражался на витражах. Живот будто стянуло в узел от моих попыток сдержать печаль, и мой голос дрожал, когда я пела. Спи в небесном мире.

Я глотнула воздуха и дала волю слезам. В конце песни мы задули свечи, и церковь погрузилась во тьму.

Когда вновь включили свет, в воздухе застыл едкий запах горелого. Я дотронулась локтем до бабушки, прося у нее бумажные платки, и наскоро вытерла лицо. Мама и бабушка тоже промокали глаза бумажными платками. Мимо проходили люди и желали нам счастливого Рождества с неуверенно-мрачными выражениями на лицах. Наша конгрегация знала, что мы потеряли Мишель четыре месяца назад и вскоре потеряем дедушку.

То был первый год, когда дедушка Билл и бабушка Доротея не сидели с нами во время службы в сочельник, и первый год, когда мы не направились после церкви к ним. Той ночью их дом был погружен в темноту. Бабушка сидела рядом с дедушкой в отделении интенсивной терапии, пока он боролся за жизнь, на его руке висел браслет «Не реанимировать».

Последнюю неделю дедушка то приходил в сознание, то снова отключался, борясь с инфекцией, поразившей его тело.

Врачи сказали нам: «Счет пошел на дни, в лучшем случае».

Стоя в опустевшем святилище, я крепко обнимала бабушку Айлин и дедушку Палмера. Они сказали мне, что мы увидимся на следующий день — на Рождество. Дедушка, пытаясь вызвать у меня улыбку, пошутил: «Отправляйся в постель пораньше, чтобы Санта смог к вам зайти».

Выйдя в Зал общения, я последовала за мамой, которая встречалась со знакомыми, некоторые из них спрашивали меня об учебе в колледже. Несмотря на то что осенью я пропустила несколько уроков и не училась так усердно, как могла бы, я закончила семестр со средним баллом 3,33. По большинству показателей я проделала хорошую работу, но мой балл был недостаточно высоким, чтобы оставаться в программе отличников. Я получила средние оценки за предметы, которые были обязательны для поступления в ветеринарную школу, что ничего хорошего не сулило. Каждый раз, когда я думала о своих оценках, у меня скручивало внутренности. Я могла бы лучше стараться, но сама выбрала не делать все, что в моих силах.

Через два дня после Рождества мама с папой решили, что нам с Брайаном лучше остаться дома, в то время как они присоединятся к бабушке в больнице. Дедушкино сердце все еще боролось, а тело сдавалось. Все приготовились к тому, что тот день станет для него последним.

Разместившись рядом с рождественской елкой, я просидела весь день в откидном кресле под коричнево-белым пледом, который связала бабушка Доротея, время от времени всхлипывая. Когда зазвонил телефон, я знала, что мне скажут. Мамин голос надломился, когда она сказала: «Дедушка отправился на небеса».

Маму ободрил звонок, который раздался сразу после того, как дедушка скончался. Он означал, что в ту же минуту, когда дедушки не стало, родился ребенок.

Позже мама рассказывала мне, как папа рыдал над телом своего отца. Разбитый горем, он, ссутулившись, шел по коридору больницы. Она сказала: «Я не думаю, что твой папа прежде сидел рядом с умирающим человеком».

При словах мамы я была очень опечалена и представляла, как папа сидел рядом с хрупким телом дедушки. Папа горевал о смерти своего отца: он любил его очень сильно. Мне до сих пор трудно признать, что отец забрал десять невинных жизней.

* * *

Через несколько дней наша семья собралась на кладбище. Дождливым зимним днем, прижавшись друг к другу под зонтиками, мы похоронили нашего семидесятилетнего дедушку. В тот день дома у бабушки Доротеи я приободрилась, слушая семейные истории. К нашему удовольствию, три младших брата дедушки рассказывали их одну за другой.

Январь 1997 года

Манхэттен, Канзас

Я вернулась в колледж в середине января. Градусник показывал минусовую температуру, деревья стояли голые, коричневая трава выглядела безжизненной. Я ненавидела зиму, но была рада вернуться в Манхэттен, потому что он не был Уичито, где мы хоронили тех, кого любили.

Мне было мучительно наблюдать за тем, как последние два года угасал дедушка. Я знала, что сейчас он покоится с миром, но не могла понять, почему он должен был страдать. Почему Бог не помог ему?

Мне было больно, я бросалась с обвинениями на Бога и затем чувствовала себя виноватой за свой гнев.

Бог был святым, а я должна была каяться.

Но я не чувствовала угрызения совести за свой гнев. Я была раздражена.

Я пыталась уйти от Бога и думала, что сумела, но он продолжал бороться со мной.

Дедушка верил в него.

Если кто и был в раю, то это дедушка. Рядом с Мишель.

Потеря дедушки после Мишель усиливала мое горе.

Я подумала, что, оказавшись среди друзей и погрузившись в занятия, я вынырну из серого мрака, который продолжал одолевать меня. Правда, плита под названием дружба начала движение, и в ней появились трещины. Вдобавок ко всему у меня возникла паршивая идея загрузить свое расписание восемнадцатью часами занятий и еженедельными научными лабораториями.

В то время я не понимала, что переживаю свой первый приступ депрессии. Ее спутником была тревога, и обе следовали за мной как парочка зверей. Пройдет еще десять лет, прежде чем я услышу слова: «У вас тревога и депрессия».

К концу февраля я своим поведением оттолкнула от себя Риту. То я уходила внутрь себя, желая побыть одной, то снова выбиралась наружу, чувствуя, что теряю друзей. Решив, что рядом со мной лучше осторожничать, Рита собиралась рано утром, бросала книги в рюкзак и тихонько выскальзывала за дверь. Она не возвращалась до поздней ночи и в страхе разбудить меня снимала туфли перед тем, как ступать по нашей плитке. Рита пыталась найти мирный выход для нас обеих.

Я хорошо училась в школе, преуспевала даже по самым трудным предметам. Сейчас же, в середине семестра, я еле держалась на плаву. Я пропускала уроки, спала до полудня, пыталась все наверстать в ночь перед тестом и второпях распечатывала курсовые за минуты до сдачи.

Я валила учебу и разрушала свои шансы поступить в ветеринарную школу. Скорее всего, я даже могла потерять стипендию, покрывающую расходы за учебники и канцелярские принадлежности.

Я была разочарована в себе, но не знала, как вырваться из этого порочного круга.

Улыбающиеся студенты колледжа с разноцветными брошюрами, которые приходили к нам в школу в выпускной год, забыли упомянуть, что потеря разума входила в учебную программу.