Майк повернулся к маме:

— С ним все будет в порядке.

Он сказал, что папа, вероятно, найдет «эмоциональное утешение» в заточении. Папа будет защищен от самого себя. Он никогда не сможет больше навредить другому человеку. И ему не придется притворяться — прятаться за фасадом. Теперь все знали, кем и чем он был. Папа может найти в этом какое-то утешение.

— Папе может даже понравиться тюрьма. Ему не придется справляться со стрессом на работе, не нужно будет заниматься домашними делами, носиться со своим списком дел, — мой сарказм был очевиден. — Ему понравится, что ему больше не придется иметь дело с очень многими людьми — не нужно пытаться терпеть их и ладить с другими.

— Я согласен.

Майк заговорил со мной:

— Твой отец способный. У него все отлично с диссоциацией. Он десятилетиями оттачивал эти навыки. Он выживший.

Выживший.

Папа выживал жесткими путями. Жесткими физически, умственно и психически. Он справится со всем в тюрьме.

— Папа солгал нам, — я снова смотрела на Майка, ища на его лице ответы, которых так отчаянно ждала.

— Он не просто патологический лжец; он предал всех вас.

Предательство.

Он предал не только нас, его семью, но и весь город: его друзей, тех, с кем он работал, бойскаутов, его общество, его церковь. Он делал это на протяжении десятилетий.

Я вздрогнула при слове «предательство», хотя сама пришла к нему месяц назад. Мой мозг завис на несколько секунд, а челюсть сжалась. Мне пришлось отвернуться от Майка и найти что-то еще, на чем можно сосредоточиться на мгновение.

Предательство. Это было очень резкое слово, брошенное в адрес моего отца. Но это была правда. И правда чертовски ранила.

33. Большинство людей хорошие и не желают зла

Апрель 2005 года

Мама с остальными членами семьи были заняты работой над нашим старым домом, готовя его к продаже. Я знала, что если хочу что-нибудь забрать, то мне нужно сделать это сейчас, но от осознания того, что мне придется войти в этот дом, у меня сжималось сердце.

Проезжая по кварталу, я ухватилась за ручку двери машины, смотря на голубое небо и ища в нем покой. Со мной были мама, бабушка и тетя Шэрон, что немного убавило мой страх.

Когда я переступила порог кухни, меня охватили воспоминания: старые запахи и звуки. Это был мой единственный дом, где я жила на протяжении двадцати пяти лет, не считая учебу в Манхэттене. Но он больше не походил на мой дом. В нем по-прежнему было полно знакомых предметов, но в нем царила атмосфера одиночества и хаоса. Было очевидно, что здесь что-то произошло; не так, что просто семья решила переехать.

Мама с бабушкой и тетей вошли и принялись за работу в гостиной, быстро соображая что к чему. В комнате царил беспорядок: наполовину заполненный черный мешок для мусора стоял посреди комнаты рядом с деревянным шкафом из спальни моих родителей, кухонным стулом и шредером.

Я должна была приехать еще несколько недель назад, чтобы помочь со всем.

Мама просматривала груду финансовых отчетов за много лет, уничтожив большую их часть. Она не хотела выбрасывать в мусор бумаги, на которых написаны их с отцом имена или личная информация, поэтому вместо этого она уничтожила их. На eBay продолжали появляться странные вещи, принадлежащие отцу: например, цитаты, которые он написал в Парк-Сити. Мы также не сомневались, что люди будут копаться в нашем мусоре.

Моя тетя также сказала, что шредер имеет терапевтическое действие: Деннис… шум… вихрь… и все закончено.

Я оставила их наедине и обошла дом, сначала войдя в спальню, которую выкрасила в сиреневый цвет три года назад. Это была мамина комната для гостей, в которой мы с Дерианом останавливались на Рождество. Увидев мамины бело-голубые кувшины, гордо выставленные в деревянном серванте, и белое покрывало с нежными пурпурными цветами, мне захотелось рыдать.

К черту отца.

Я вошла в спальню своих родителей, но не могла спокойно смотреть на странный набор безделушек отца, выставленных на комоде, вроде маленькой черной каменной фигурки с крошечными пронзительными красными глазками, которую он купил где-то в Азии в годы службы в авиации. Сейчас в ней было еще больше странности. Я больше никогда не переступлю порог этой комнаты.

Я прошла через коридор в свою старую комнату в юго-западном углу дома и заметила, что дерево растрескалось у основания двери там, где папа выбил ее ногой десять лет назад. Моя старая кровать и комод все еще были в комнате, но папа в основном использовал комнату для хранения вещей. В центре комнаты стоял складной стол, на котором все еще высились стопки Eagles.

В детстве я обожала свою спальню: это было святилище, где я провела бесчисленные счастливые часы в одиночестве, но она никогда полностью не принадлежала только мне. Мама использовала складной стол для своей пишущей машинки, когда я была маленькой, и мои родители держали книги на верхней встроенной книжной полке, пока я не стала достаточно высокой, чтобы вставать на стул и заглядывать в их взрослые книги в мягкой обложке. Они оба всегда использовали мои шкафы для хранения вещей. Папа иногда даже хранил свою коллекцию дробовиков и охотничьих ружей в светло-коричневых кожаных футлярах в моем чулане.

Папины ружья.

Он их использовал в основном для стрельбы по мишеням, орудия не заряжались, когда находились в доме, по крайней мере мы так думали. Мы также не думали, что они могли использоваться для совершения преступлений, но теперь не было возможности узнать наверняка.

Папа обычно держал свои длинные ружья в чулане, где мы хранили обогреватель, до него было труднее добраться, потому что его загораживал шкаф. Однако я так и не узнала, где он хранил патроны или большой пистолет в черной кобуре с красной обшивкой.

Когда мне было двенадцать, папе попало от мамы. Она наткнулась на лежащую на полу зеленую поясную сумку, в которой лежал короткоствольный револьвер. Такой можно было засунуть в носок и носить на лодыжке.

Был ли он заряжен? Или не заряжен? Ни малейшего представления.

Она набросилась на него с криками, и он действительно выглядел смущенным, бормоча какое-то бессмысленное объяснение, пока забирал у нее сумку.

Как-то осенью, когда я еще училась в средней школе, мы с отцом пошли стрелять по мишеням в семейном лагере Рейдеров. Мы стреляли из его дробовика и винтовки по мишеням из желтой глины, которые установили в стеблях кукурузы. Мы стреляли через небольшой овраг в место, где стояли тюки сена.

Мне больше нравились ружья, но я не была в восторге от синяков на плече, появлявшихся от отдачи. Я стреляла из пистолета лишь несколько раз, потому что мне не нравилось его предназначение: я знала, что он не для охоты.

В этот день мой взгляд упал на чуланы. Я знала, что ружья были изъяты полицией, но теперь я начала сомневаться в отце, в своих воспоминаниях, в своей жизни вообще. Что за человек держал оружие в чулане своего ребенка?

Можем ли мы вернуться к тому, как все было раньше?

Только «того, как было раньше» не существовало.

У меня не очень хорошо получалось выбирать вещи на память; я продолжала теряться в самой себе. Я вернулась в гостиную и сложила у двери две большие коробки с вещами. Коробки были полны марок, в основном неиспользованных уникальных марок, которые мой отец собирал последние несколько лет. Также там была большая пачка конвертов первого дня[5], погашенных вручную, запечатанных в пластик и адресованных отцу. Они были дороже марок, но их нельзя было использовать, и мы не могли их продать из-за того, что на них было написано имя отца.

Бьюсь об заклад, он сделал это специально, думая, что они будут ценными, потому что на них было его имя.

«Мам, ты хочешь, чтобы я оставила стопку неиспользованных марок тебе и бабушке? Вам не придется покупать марки годами!» Папе не хотелось бы, чтобы мы использовали его драгоценные марки для отправки счетов за коммунальные услуги, но это было именно то, что мы собирались делать.