Я слушала речи о Боге и Иисусе на протяжении восемнадцати лет в нашей церкви.

Но я их не знала. Не так, как Мишель.

За три недели до того, как она погибла, я осталась с ней на несколько дней, в то время как ее домашние уехали в короткую поездку. Она спала наверху, а меня уложила в своей спальне внизу. Возле ее кровати разместились Библия и другие книги о вере, из которых выглядывали ее молитвенные записки и закладки.

Я даже не знала, где была моя Библия.

Поздним воскресным утром я выбралась из кровати и пробралась в ее логово. Мишель сидела в своей розовой пижаме на полу, скрестив ноги, волосы были собраны в хвост. Перед ней была миска с хлопьями и смешные бумаги, ее два шнауцера разместились рядом, а на фоне была включена трансляция Атлантской олимпийской игры. Она отлично вписывалась в этот мир, и я должна была тогда спросить у нее о ее книгах и Библии.

Но я этого не сделала.

Вместо этого я присоединилась к ней, неся свою миску с хлопьями. Мы смотрели греблю и говорили о том, каким образом можно было попасть на Олимпийские игры — 2000.

В те выходные я видела ее в последний раз.

Если бы я только знала, то осталась бы еще на несколько дней и спросила бы ее о Иисусе.

После службы я долго обнимала сестру, ее зеленые глаза были полны душевной боли. Мы всматривались в лица друг друга, и каждая пыталась заверить другую в том, что все будет хорошо.

Тетя Шэрон, светловолосая и миниатюрная, как и Андреа, сидела в коляске, у нее на коленях лежал букет цветов. Ее лицо было уставшим, но в сине-зеленых глазах читалась решительность, говорящая о том, что вместе мы справимся со всем. Дядя Боб, худощавый, почти моего роста, с каштановыми волосами и голубыми глазами, как у Мишель, тихо стоял за инвалидной коляской, держась за ручки. Он неуклонно отвечал: «Мы держимся, все в порядке», когда люди выражали соболезнования и обнимали его, пытаясь заверить других, что с ними тоже все будет в порядке.

В те теплые летние каникулы мы с кузенами отправились к мосту поблизости и бросили в реку маргаритки. Год назад, в прохладный весенний день, я стояла на мосту в нескольких километрах отсюда, в Риверсайде, и болела за двоюродную сестру и ее университетскую команду по гребле. Перебегая через мост, пока они гребли, я смогла покричать с обеих сторон.

Теперь, когда Мишель не стало, я смотрела, как белые цветы медленно уплывали вдаль, пока не пропали совсем.

Вернувшись в общежитие, я почувствовала себя так, будто постарела на десять лет за последние четыре дня…

В тот вечер мы с Ритой поехали обратно в колледж с Эйди и мамой Джейсона, тетей Донной. Пока мы направлялись на север по шоссе 77, которое спускается и поднимается над западными краями Флинт-Хиллз, я пыталась разглядеть звезды в окно. Из магнитофона доносился голос Джорджа Стрейта, который пел «Love Without End, Amen»; я прислонилась головой к прохладному стеклу. Будет ли мне в жизни снова так больно?

Вернувшись в общежитие, я почувствовала себя так, будто постарела на десять лет за последние четыре дня. Я поставила будильник, думая о том, кому пришла в голову гениальная идея поставить занятие на семь утра (или зарегистрироваться на него).

Утром стоявший на комоде будильник зазвенел. Я села, повернулась и хлопнула по серой кнопке.

Я нажму «отложить» один раз.

Восемь минут спустя я поставила будильник на более позднее время.

Ничего. Я пропущу занятия только в этот раз.

Сейчас ты делаешь выбор не вставать с кровати. Подвести себя.

Я смогла заглушить тонкий, настойчивый голос в моей голове, перевернувшись лицом к стене, подтянув одеяло до подбородка и зажмурив глаза. Сон облегчил все переживания, всю боль, все страдания — он смыл все.

Вместо того чтобы бороться с брешью в душе, я заняла себя учебными буднями. Я была занята уроками, посиделками с друзьями в столовой и попытками учиться по вечерам. На воскресных футбольных играх я часами стояла с Ритой среди студентов, одетых в наш фиолетовый цвет, и болела за «Диких кошек». Воскресенья означали, что я могу выспаться, поиграть в диск-гольф и, в конце концов, засесть за учебники.

Ранней осенью мы с компанией друзей отправились в здание студенческого союза посмотреть «Феномен» — последний фильм, который мы смотрели с Мишель. Мы с семьей пошли в кино 4 июля, и по воле случая оказались на том же сеансе, что и Мишель с родителями. После просмотра фильма наши семьи встретились снаружи под розово-зеленым неоновым навесом.

Несколько недель спустя я была с Мишель на длинных выходных, и она купила запись саундтрека к фильму, который начинался с песни Эрика Клэптона «Change the World». Во время той поездки по магазинам мы говорили о главном герое, гениальном человеке, который оставил позади себя столько любви, прежде чем умереть в таком молодом возрасте.

Я плакала за просмотром фильма в июне, и теперь, сидя в здании студенческого союза, еле сдерживала себя. Всхлипывая, вытирая нос и лицо рукавом, я не могла понять, что со мной было не так. Мне казалось, что стены аудитории сжимаются вокруг меня, пока я пыталась сжать свое неподчиняющееся тело в надежде, что никто не заметит.

После того как сеанс закончился, мы пошли по направлению к общежитию, но я не могла остановить свои слезы и боль в сердце. Почему никто не понимает, как это все больно?

За время недельных прогулок по кампусу я находила знакомые черты в чьей-то походке, в каштановом хвосте или смехе — и сердце замирало. Вот она, Мишель! Она тут! И затем: это не может быть она. Ее нет.

Я прокручивала в голове день, когда мы потеряли Мишель, представляя детали аварии и ужасные часы после нее. Все было перед моими глазами, несмотря на то что меня там не было. События проигрывались в моей голове как заезженная пластинка. Как я могла это кому-нибудь рассказать? Они подумали бы, что я схожу с ума.

После того как я в тот день после повторного просмотра «Феномена» вернулась в комнату, Рита допоздна сидела со мной, выслушала и подарила спокойствие просто своим присутствием. Когда я, заплаканная и раскрасневшаяся, забралась к себе в кровать, то задумалась о молитве. Казалось, это меня успокоит, но я была слишком зла на Бога. Где он был в тот день? Почему он ее не спас? Мишель верила в него. Если кто и мог попасть в рай, то это была она. Она должна была. Я не могла бы примириться с мыслью о ее смерти, если не думала, что она была где-то. Если она в раю, значит, рай должен существовать. Если есть рай — есть и Бог. Но я больше не верила в его существование. Но Мишель…

Круг за кругом продолжалась моя борьба, пока я не заснула.

9. …Делает вас сильнее

Ноябрь 1996 года

Манхэттен, Канзас

В День благодарения я заскучала по дому и была рада, когда папа приехал забрать меня домой на каникулы. Через пять дней он снова проделал четырехчасовую поездку до колледжа и обратно. Поездки по шоссе 77 стали нашим ритуалом. По дороге мы заезжали за попкорном на заправку.

Пока проезжали через меняющие цвет поля и прерии, мы замечали оленей, диких индюшек и краснохвостых ястребов. Папа указывал на силосы, амбары и начал планировать свою старость: он хотел купить фермерский домик вдоль реки Коттонвуд. Я напоминала ему, что тогда он останется один, потому что мама всего этого не захочет.

Папа часто показывал нам с мамой старый амбар возле Флоренции. Мы подшучивали над ним и говорили, что это его дом престарелых. Папа знал, что мама никогда не будет жить в запущенном доме в глуши, а мама верила, что папа просто придуривается.

Только когда его арестовали, папа поделился своими гнусными планами, включающими силосы и сараи, в частности тот самый старый амбар. Значит, у папы была припасена еще одна шутка всякий раз, когда мы проезжали мимо него. Теперь он проводит свою старость в тюрьме строгого режима — и все же он в сельской местности.

Осенью дедушка Билл, бабушка Доротея и мои родители подъехали к кампусу, чтобы мы вместе могли пообедать в Applebee’s. Дедушке становилось все хуже, но в тот день у него было хорошее настроение.