Я не помню ни посадку на второй самолет, ни сам полет.
Может быть, я спала.
16.00
Канзас-Сити
Мой желудок сжался в комок, когда я шла по телетрапу в Канзас-Сити поздно вечером.
Я не знаю, что будет дальше.
Мама!
Она была в своем веселеньком темно-синем плаще с желтой подкладкой, но ее плечи были сгорблены, а лицо покрыто бледностью. Она стояла по другую сторону перегородки у моего выхода с дядей Урбаном и тетей Донной.
Семья! Канзас!
Я бросилась в объятия мамы.
Слезы текли по нашим лицам, оба были зеркальными отражениями усталости и опустошения.
После того как обняла тетю и дядю, я взяла маму под руку, пока мы шли к багажной карусели, чтобы забрать мою сумку.
— Я видела твоего отца в пятницу утром. Он зашел в закусочную за булочкой с корицей, поцеловал меня и сказал, что увидит меня за обедом.
— Я разговаривал с ним накануне вечером. Он напомнил мне проверить масло в машине.
Мы с мамой обсуждали происходящее, сидя на заднем сиденье, пока ехали на запад.
Я забыла зарядное устройство для телефона во время суматошных сборов, поэтому мы поехали в Circuit City. Дядя помог мне выбрать зарядное устройство, которое мне было нужно, и заплатил за него.
Дедушка Палмер и бабушка Айлин ждали нас тем вечером в доме моих тети и дяди, Эйди и Джейсон присоединились к нам к ужину. На столе была жареная курица с картофельным пюре и подливкой, и ничего вкуснее мы никогда не ели.
Я сидела рядом с мамой, и разговор то и дело перескакивал с одного на другое.
— Как будто твой папа умер, — сказала мама.
Внезапно это было «твой папа, твой отец», как будто он теперь принадлежал не столько ей, сколько мне.
Затем со стальным взглядом и решимостью мама сказала всем нам:
— Мы проходили через худшее — мы пройдем и через это.
Под худшим подразумевалась потеря Мишель. В тот вечер я разговаривала с Андреа по телефону, рыдая, раскачивая свое тело на полу в столовой.
— Я не могу перестать трястись. Я чувствую себя так, будто на меня наехал десятитонный грузовик.
— Ты в шоке, — сказала она. — Это совершенно понятно. Вы под огромным грузом травмы, которая все еще продолжается.
Ох.
Шок.
Я физически и психически была в шоке, в той или иной степени, в течение четырех дней. Прошли годы, прежде чем я осознала, как сильно сама себя искалечила в те первые дни. Я должна была обратиться за помощью, поехать в больницу, чтобы кто-то помог мне отключиться. Я буду жалеть об этом до конца жизни.
Позже тем вечером моя тетя проверяла автоответчик, и я снова услышала тот голос:
— Алло? Кто-нибудь есть? Можете взять трубку?
Папа.
Я замерла внутри, но снаружи потеряла контроль над дрожью.
Твой отец — ВТК.
Мы прослушали сообщение, но не перезвонили ему.
В постели я свернулась калачиком рядом с мамой в ее кровати, как когда я была маленькой девочкой и искала утешения. Мы плакали вместе некоторое время, и я повторяла: «Мне так жаль, мама. Мне так жаль».
Чуть позже я спустилась вниз, чтобы поспать в кровати, которую мне приготовил дядя. Может быть, мне не следовало оставлять ее. Но я не могла больше — не сегодня.
27. Безопасность в цифрах
Вторник,
1 марта 2005 года
Канзас
На пятый день тряска наконец прекратилась.
Я проснулась рано утром во вторник на матрасе в гостиной моих тети и дяди. Бледный утренний свет становился все глубже, в доме было тихо, а в моем теле царил покой. Я села и вытянула руки перед собой, ожидая, что дрожь вернется. Они были неподвижны.
Может быть, просто может быть, я переживу это.
Вскоре все остальные тоже стали бесшумно подниматься. Из кухни доносился запах кофе Folgers, гремели миски с хлопьями, шуршали газеты, карандаши были наготове, чтобы заполнить кроссворд на день.
Это было место, где я могла остаться босиком и в пижаме сколько угодно долго. Я могла растянуться на огромном кожаном диване, часами прятаться в Хогвартсе и не мучиться вопросами, ответы на которые я еще не была готова обдумать.
Это было тихое место, с мягкими, добрыми голосами, принадлежавшими людям, чьи жизни продолжались десятилетиями до того, как мой отец проделал во всем этом огромную дыру.
Это была посланная Богом передышка, и мне бы никогда не хотелось уходить.
— Твоему дяде Полу дали срочный отпуск из Ирака, и он возвращается домой, — сказала мне мама. Второй старший брат отца был призван на военную службу из резерва за несколько месяцев до этого. Я была рада, что он возвращается домой из песков, но не знала почему.
— Дядя Джефф был вчера в газете, — сказала бабушка Айлин, протягивая мне первую полосу вчерашней газеты Eagle и указывая на статью внизу страницы.
В воскресенье днем младший брат моего отца, которому надоели репортеры, проезжающие мимо дома бабушки Доротеи, вышел на ее крыльцо, чтобы поговорить с двумя журналистами из Eagle. Он сказал им, что бабушке семьдесят девять лет и она немощна. Что ему пришлось отключить автоответчик от сети, потому что люди оставляли досадные сообщения. «Моя мама до сих пор не может в это поверить, — сказал он. — Она до сих пор все отрицает. И я тоже. Но, возможно, ко мне начинает подкрадываться признание. Я не думаю, что мой брат — ВТК. Но если это так — если это правда, — то пусть правда будет правдой».
Пусть правда будет правдой. Вот что сказал бы дедушка Билл, если бы он был здесь, чтобы направлять нас. Но его сердце было бы разбито.
Дедушка? Пошли помощь всем нам.
Далее мой дядя рассказал журналистам, что вокруг разлетаются ошибки и ложные домыслы. Никто не выдал моего отца. «Бабушка — любящая, дедушка был суровым, но порядочным. Дедушка служил морским пехотинцем и был богобоязненным человеком, строгим, но справедливым. В семье не было никаких проблем, никакого насилия».
ФБР спросило его, не подвергался ли он или кто-нибудь из мальчиков сексуальному насилию со стороны моих бабушки и дедушки.
Милостивый Боже.
Мой дядя сказал: «Я отвечал им, что нет. И это правда».
Это правда.
Я читала статью медленно, проводя большим пальцем по газетной бумаге, позволяя слезам падать куда им вздумается.
Бабушка Айлин протянула мне пару салфеток и похлопала по руке:
— Твой дядя Джефф совершил хороший, храбрый поступок.
— Да, он сделал. Мои бабушка и дедушка никогда не хотели, не…
— Нет. Они были очень хорошими людьми. Ты знаешь, что незнакомцы выдумывают истории.
Мои плечи напряглись, челюсть сжалась, и гнев вспыхнул на моем лице:
— Это все дело рук отца. Он виноват.
— Твой отец очень любил и заботился о твоих бабушке и дедушке, о своих братьях, всей своей семье — твоей матери, тебе, Брайане.
Да, хорошо. Мы все тоже очень любили моего отца. Любви, сколько бы ее ни было, не хватило, чтобы остановить его и помочь ему. И теперь он оставил всех нас собирать осколки.
Я встала, опустив плечи, и пошла к двери во внутренний дворик. Трава была коричневой, но небо в Канзасе было ярко-голубым, усыпанным облаками.
Мои глаза снова жгло от слез. Кто-то издевался над моим отцом, когда он был мальчиком? Эта мысль пронзила меня насквозь.
Кто? Когда?
Я ломала голову и не могла найти ответа, ничего, кроме пустого отчаяния и растерянности.
Затем меня озарило убеждение, знание: многие люди подвергаются насилию в детстве и не вырастают, чтобы причинить вред душе. Не важно, что случилось с моим отцом — это не было оправданием. Тому, что сделал мой отец, не было оправданий. Он был ответственен за все это. Он выбрал это для себя — решил причинить вред другим.
Почему? Почему эти десять невинных? Детей?
Заголовок в сегодняшней газете гласил, что вчера отец был обвинен в суде в десяти убийствах первой степени. Я летела, когда он переживал один из худших дней своей жизни в одиночестве. Я не могла быть с ним. Я не была уверена, смогу ли я когда-нибудь снова быть с ним.