Вторник, день
Он признается.
Мама писала скорописью на желтом юридическом блокноте, ее ручка попеременно то летала, то замирала в воздухе. Она написала: «Он признается», дважды подчеркнув это слово и постучав по нему, чтобы привлечь мое внимание.
Да, мама. Он признается уже несколько дней.
Пусть правда будет правдой.
Пастор Майк, который опекал общину моих предков, позвонил маме после посещения отца в тюрьме. Он делал все возможное, чтобы попытаться передать нам послание от папы, который пытался объяснить, понять, что в нем было не так.
Мама сидела на кровати моих тети и дяди, их самодельное свадебное одеяло было аккуратно сложено у изножья. Скрестив ноги, я сидела рядом с ней, изучая ее лицо в поисках признаков сильного переживания.
Она написала: «С ним что-то не так». Подчеркнула, постучала снова.
Да, мама. С ним определенно, совершенно точно, чертовски много чего не так.
Мама написала: «Монстр. Скрытый. Темная сторона. Злодей из вестернов».
Но отец не был злодеем. Наоборот, он был из хороших парней. Герой — мой герой. Папа вырос на ковбойских легендах: Джин Отри, Рой Роджерс, Одинокий рейнджер. Его любовь к Западу захватила мое детское воображение. Я наблюдала, как он добавляет масло и зерна попкорна в наш красный аппарат, и ждала, пока он наливал нам пепси со льдом. Затем, после добавления соли и масла в хрустящую белую кукурузу, мы шли смотреть, как Джон Уэйн сражается с плохими парнями в субботний вечер.
Я не хотела быть девушкой в беде. Я хотела быть ковбойшей, носить джинсы, ездить на лошадях, пасти скот и носить с собой шестизарядный пистолет. Ковбойши могли спасать себя сами. Мама выгоняла нас с братом на улицу, если мы слишком буйно играли в ковбоев и индейцев в доме. Крики, игрушечное оружие и диваны, превращенные в крепости, приводили к изгнанию, пока не звенел звонок к ужину.
Мама легонько подтолкнула меня, держа блокнот, чтобы я могла прочитать: «Сексуальность. Не может контролировать. Связывание».
Я вздрогнула от этих слов. Мое лицо пылало жаром, я отвернулась.
Мы не говорим о религии, сексе или политике.
Мамин голос повысился; он был прямым, но напряженным:
— Нет, он никогда не подвергал сексуальному насилию ни меня, ни детей. Он никогда не бил нас. Полиция спросила в первый же день.
Он никогда не бил, но он все еще мог быть жестоким физически. Брайан. Он дважды пытался задушить Брайана.
Второй раз был через несколько лет после первого. Отец прижал Брайана к кухонному шкафу, обхватив руками шею моего брата, как и раньше. Папа сказал Брайану: «Моя преданность принадлежит твоей матери; тебе пора убираться из моего дома».
Мама оттолкнула отца от Брайана, который был бледен как лист. Она встала против отца. Она была храброй, все ее сто семьдесят сантиметров.
В другой раз папа гнался за мной по коридору, когда мне было шестнадцать, угрожая расправиться со мной. Я ругалась на него в нашей гостиной, мои глаза пылали огнем. Его лицо стало красным от убийственной ярости, таким злым я его никогда не видела. Мама вмешалась, закрыв его своим телом — это дало мне несколько секунд, уберегло меня. Он выбил вмятину в моей двери, но к тому времени я уже заперла ее и была в безопасности.
Темная сторона. Злодей. Монстр.
«Господь — твердыня моей жизни…»
— Я знаю. Это правильно, что ты спрашиваешь, проверяешь нас, — тон мамы смягчился. Ее лицо осунулось, побледнело. Для нее еще было слишком рано.
По мере того как она говорила, цвет медленно возвращался к ее щекам, ее глаза вспыхнули искрой, которую я не видела с тех пор, как вернулась домой.
Человек, которого мы знали. Человек, которого мы не знали. Человек, которого, как нам казалось, мы знали. Человек, которого на самом деле никогда не было.
«…кого мне бояться?»
Ручка выпала, блокнот теперь лежал в стороне от нее. Вскоре после этого она закончила разговор.
— Полиция, похоже, считает, что мы все подверглись насилию. Они спрашивали; теперь пастор спрашивает.
— Я не уверена, что они так думают. Они просто проверяют, все ли с нами в порядке. В таких ситуациях часто…
Мама остановила меня:
— Я заботилась о тебе и твоем брате, меняла подгузники, купала вас. Я бы увидела, если бы он причинил вред кому-то из вас, когда вы были маленькими.
Ах, черт. Люди думают, что отец надругался над нами.
Твой отец — BTK, ты — дочь BTK, он должно быть…
Мама посмотрела вниз на свои записи, сказала:
— Твой отец признается, говорит…
Я слушала, как она повторяет разговор по телефону. По мере того как она говорила, цвет медленно возвращался к ее щекам, ее глаза вспыхнули искрой, которую я не видела с тех пор, как вернулась домой. Это был гнев.
Она повторила разговор с пастором тете и бабушке. С каждым разом становясь все сильнее, обретая немного больше себя. Теперь она знала правду — слышала ее. Она смотрела в лицо правды, и это в конечном итоге освободило ее.
Четверг
Мы погрузились в легкую, спокойную рутину у моей тети, которую уговорили вернуться на ее преподавательскую работу, потому что мы были достаточно сильны, чтобы заботиться друг о друге в течение дня. Мы с мамой ели и спали, делая первые трудные шаги на пути к выздоровлению.
Телевизор мы не включали, смотрели только реалити-шоу «Гонка на миллион» или «Последний герой» по вечерам. Единственные поступающие новости были из дневной газеты, которую каждый из нас читал по своему усмотрению. Это было безопасное место, далекое от безумия в Уичито и преследователей с камерами в Детройте. В начале недели возле нашей квартиры было припарковано еще больше грузовиков с новостями, и один преследовал Дериана, а он все время сворачивал на перекресток Michigan lefts, чтобы сбросить их. Репортеры появлялись в его офисе, и коллеги Дериана открывали дверь только ему.
Репортеры звонили ему на работу и на мобильный: «Я такой-то и такой-то, из такого-то и такого-то издания, и я бы очень хотел поговорить с вашей женой. Не знаете ли вы, как мы можем с ней связаться? Вы знаете, где она находится?»
Бабушка взяла меня в книжный магазин, купив «Гарри Поттера и Орден Феникса», потому что я хотела продолжить читать эту историю. На кассе мы подтолкнули друг друга, увидев фотографию моего отца на обложке нескольких журналов и национальных газет, пестрящих заголовками BTK.
— Не говори маме.
— Не скажу.
Мои бабушка и дедушка дарили нам спокойствие и уверенность, служили напоминанием о том, что мои корни глубоки и сильны. Дедушка проводил свои дни за чтением или разгадывал кроссворды, сидя в кресле в углу. Иногда он поднимал голову, улыбался мне или спрашивал: «Что сегодня пишут в газете о твоем отце?» Я придвигалась к его креслу и рассказывала ему, а он слушал и качал головой, его глаза были полны боли.
Бабушка порхала по дому, мыла посуду, заботилась обо всех, следила, чтобы мы были сыты. Мы с мамой часто сидели за кухонным столом, то и дело начиная разговор.
Я сказала:
— Ты помнишь, как пять лет назад, в мой день рождения, папа проснулся после операции на желудке и взбесился? Он нервничал и говорил: «Не сказал ли я чего-нибудь безумного, пока был в отключке?»
Мама спросила:
— Это было в тот день, когда у нас было предупреждение о торнадо и мы вернулись домой?
— Да. Это был тяжелый день, не похожий на день рождения, — ответила я. — Я помню, как жалела, что не догадалась взять с собой в прихожую кексы, которые мы купили в магазине.
— Как ты думаешь, твой отец волновался, что он что-то скажет? В операционной?
Я пожала плечами. Кто знает?
— Ты знаешь, что я дразнила его этой осенью, что он пишет как тот парень — BTK? — спросила мама.
Я слегка усмехнулась на это, пытаясь подавить смех. Она тоже пыталась скрыть ухмылку, и когда наши глаза встретились, мы обе начали хихикать. Мне было приятно смеяться.