В конце июля я получила письмо от отца, после того как написала и отправила свое.

27 июля

Дорогая Керри,

прости меня за то, что я забыл поздравить вас с годовщиной свадьбы. Я пометил дату и хотел поздравить, но не успел. Итак, эта открытка (сделанная другим заключенным) стоила мне батончика сникерс и будет моим поздравлением.

В это воскресенье после ужина я сижу в своей камере с чашкой кофе и заканчиваю письма. Написал Брайану на прошлой неделе, чтобы поздравить его с днем рождения. Что ж, я рад, что вы с Брайаном и Дерианом хорошо провели время на востоке. В последнем письме Брайан писал, как вы хорошо отдохнули. Он всегда такой позитивный и оптимистичный.

Залог на дом вбил клин между мной и защитой. Они ничего не говорят об этом на раннем этапе, пока мы принимаем решение, признавать ли мне свою вину. Я с самого начала хотел, чтобы мама не пострадала. Я сотрудничал с полицией, сотрудничал с судом, чтобы сэкономить налогоплательщикам миллионы и выполнить желание семьи касательно заявления о виновности. А потом они навесили на меня залог. Это не в моих руках. Я все еще очень расстроен. И больше никому в юридическом мире не верю.

Я так понимаю, мама переехала. Ее письма краткие, и она может не увидеть меня еще долгое время. Я могу ей писать, но это все равно что биться в стену. Керри, с тобой будет тоже так? Надеюсь, нет!

Всего несколько строк от тебя, чтобы я знал, что происходит, мне поможет. Может быть, после вынесения приговора и после того, как уляжется пыль, мама и остальные члены семьи напишут мне.

Преступление действительно подставило вас, но я все еще член семьи и нуждаюсь хотя бы в письменной поддержке.

Я закрываюсь здесь каждый день. Уборка комнаты и т. д. Скоро меня ждет Эльдорадо, «дом старого солдата!».

Я всегда надеюсь на письмо от мамы, но боюсь, что надежды уже нет, она была до слушания, а потом пропала.

Пожалуйста, напиши хотя бы просто «спасибо».

Люблю тебя!

Папа.

Июль

Детройт

Папа написал: «Кстати, тебе следует связаться с адвокатом и подать в суд на Уичито-КБР-ФБР за получение ДНК без твоего разрешения. Я не упрекаю тебя за это доказательство преступления».

Нет слов, чтобы описать, насколько меня это разозлило: он не упрекает меня из-за ДНК? Как великодушно с его стороны.

«Это доказательство преступления».

Его преступления! Его доказательство.

«Пожалуйста, напиши хотя бы просто "спасибо"».

Нет. Не буду благодарить тебя за то, что ты признал себя виновным в том, в чем был виноват. Ты забрал десять жизней.

Я запрятала его письма из этого периода на десять лет. Я и совсем позабыла эти слова, пока случайно не наткнулась на них летом 2015 года: «Хочу, чтобы ты знала, что я не ненавижу тебя или не люблю тебя. Мои проблемы далеки от семейной любви. Я знаю, что больно, и, надеюсь, однажды твое сердце заживет и ты сможешь меня простить. Ты всегда будешь моей девочкой, которую я вырастил, гордой и независимой, а теперь ты взрослая, впереди тебя ждет много лет любви… Я так рад, что мы провели семейный отпуск в мае 2004 года. Так много воспоминаний! Жизнь до ареста была хорошим временем, но темная сторона забрала меня».

Август

В августе я устроилась на постоянную работу кофейным бариста в соседнем книжном магазине Borders. Это не было идеально, но зато платили.

Я не стала никому рассказывать, что являюсь дочерью серийного убийцы, о котором пишут в газетах и журналах, сложенных на барной стойке.

Домой я приходила, пропахшая кофейными зернами.

17 августа

Двухдневное слушание отца в августе чуть не прикончило меня. Я думала, что судья просто объявит, на сколько лет приговорят отца.

Я была ужасно не подготовлена.

На слушании в июне то, как отец рассказывал о своих преступлениях, было ужасающе, но он умалчивал некоторые аспекты убийств, сводя к минимуму описания пыток жертв. Он представил свою сторону истории.

Показания моего отца были скудными, в то время как общественность хотела услышать всю правду. И чтобы удовлетворить право семей жертв на завершение дела, прокуратура решила полностью раскрыть все ужасы, учиненные отцом. Прежде чем продолжить, они проконсультировались с семьями жертв, убедившись, что с ними все в порядке, и предоставили все доказательства. Никто из них не возражал.

Но обвинение не спросило еще одну семью. Восьмую семью.

Позже я узнала, что другие встали на защиту нашей ни в чем не повинной семьи, спрашивая, действительно ли во всем этом есть необходимость. Разве это не причинит неудобства моей семье? Не опозорит? Не доставит нам боль?

Никто не спросил и не предупредил, что нас ожидает.

В течение двух дней детективы, работавшие над этими делами, давали мучительные подробные описания каждого убийства от лица жертв. Они показывали настоящие орудия убийства, фотографии с места преступления и показали фотографии отца, на которых он сам себя связал.

Я не смогла смотреть на этот ужас вживую, но позже прочитала протоколы судебных заседаний в Eagle и нашла видеоклипы в интернете. Зрители по всей стране наблюдали за слушанием по телевизору из болезненного любопытства.

Но я не была зрителем. Я его дочь. Я узнала его носки. Я узнала его ноги.

И я знала, где были сделаны некоторые снимки. Например, подвал моих бабушки и дедушки, где я бегала с кузенами и где мы отмечали праздник за праздником.

Я продолжаю задаваться вопросом: неужели папа вырыл яму и связал себя после того, как мы с Брайаном перебрались в нашу трехместную палатку, установленную на песчаной косе у озера Чейни?

У меня нет однозначных ответов на этот ужасный вопрос. Так же как у меня нет ответов на остальные вопросы, которые мучают меня по ночам.

Оглядываясь назад, я понимаю, почему обвинение и детективы сделали то, что сделали. Мой отец жестоко убил десять человек, в том числе двоих детей. Но он все еще был моим отцом, и я любила его, что бы он ни сделал.

18 августа

Семьям была предоставлена возможность дать показания после завершения уголовного преследования. (Я до сих пор не читала эти стенограммы. Я попробовала однажды, десять лет спустя; я прочла всего несколько строк, и меня чуть не вырвало.)

После того как семьи дали свои показания, моему отцу была предоставлена возможность сделать последнее заявление — выразить сожаление. Вместо этого он болтал в течение двадцати минут, произнося длинную речь, которую в Уичито позже назвали «Золотой глобус». Я прослушала некоторые отрывки из нее и прочитала стенограмму остальных.

Папа встал в суде и назвал нас — мою маму, моего брата и меня — социальными контактами, пешками в его игре.

Папа учил меня и моего брата шахматам, используя красиво вырезанный каменный набор, который он привез из Азии, когда служил в военно-воздушных силах. Он терпеливо показывал нам, как двигалась каждая фигура, и я до сих пор помню землистый запах коричнево-белой клетчатой доски. Когда мы открывали коробку, нас встречали кони, слоны, ладьи, короли и ферзи и, да, пешки, покоившиеся на мягкой подкладке из красного фетра.

Моя семья жила с этим мужчиной и любила этого человека десятилетиями. Мы кормили его, стирали и заботились о нем, когда он был болен. Я его обожала. Хотя он мог быть невыносимым.

А теперь он назвал нас «социальными контактами».

Как он посмел.

Пусть гниет в аду.

* * *

Это выступление было последним разом, когда я слышала его голос.

Я прервала с ним все связи и попыталась дистанцироваться от новостей.

Они говорили, что BTK — мой отец — серийный убийца — был сексуальным садистом, психопатом.

Но я была не в состоянии понять, что все это значило на самом деле. Что я действительно поняла, так это то, что папа лгал нам, предавал нас каждый день с тех пор, как мы с братом родились.