Мадам Фрежюс, естественно, начала возмущаться:

— Что это за подачка? Мы что, арестанты в тюремной камере? Я требую нормальный обед! Суп! Жаркое!

Неожиданно, собиравшийся уходить, слуга обернулся. Его узкие глаза весело блеснули. Он заговорил бойко, с едва заметным просторечным говором, растягивая гласные:

— Сударыня, не извольте гневаться. Господин-то сюда нагрянул внезапно, гостей не ждал. Мы запасы-то в дому зимой не держим, а из-за этой самой метелищи подвезти не успели. Ничего, к вечеру, Трочик все привезет, накормим от пуза. А пока — уж не обессудьте.

Мадам Фрежюс не нашлась, что ответить, просто молчала с брезгливо-разочарованным видом. Слуга с улыбкой кивнул и выскользнул за дверь.

Мы молча разделили бутерброды. Я съела свой, стараясь жевать медленно, чтобы растянуть удовольствие, но желудок урчал и требовал большего. Ледяная вода холодным комком упала внутрь, немного заглушая утробные трели в животе.

Наблюдая за мадам Фрежюс и сестрами Катриной и Лиссандрой, я пыталась найти в них что-то зловещее. Но нет. Совершенно обычные люди, ни капли не похожие на преступниц. Мадам ела, брезгливо морщась, откусывая маленькие кусочки и осуждающе посматривая на хлеб. Лиссандра и Катрина ели быстро, жадно, словно боялись, что у них отнимут, поэтому пообедали даже быстрее меня. И теперь перешептывались о качестве сыра, мол, в их графстве он куда вкуснее.

М-да, если бы я случайно не подслушала их странный разговор, предположительно обо мне, то ни за что не заподозрила бы их ни в чём, кроме любви к сплетням. Но теперь я решила не расслабляться. Ведь преступники могут быть даже такими, не внушающими подозрения. Иначе полиция переловила бы их за пару дней, знай себе выбирай тех, кто не понравился, да вези на рудники.

Только мы закончили с едой, как в коридоре что-то грохнуло, а следом взревел барон Новак. Крик был такой громкий и злой, что мы с соседками по комнате разом вскочили и выбежали в коридор.

Среди полутемного коридора стоял барон с красным, искаженным злостью лицом, и возмущенно потрясывал поднятым к верху указательным пальцем. Сначала я подумала, что он возмущается обедом. Дескать ему, аристократу, подали только бутерброд. Но нет!

— Вор! — взревел барон. Его трясло. — Где моя шкатулка? Сволочи! Мерзкие гады!

Он метался по красной дорожке коридора, указывая пальцем то на молчаливых слуг, загородивших выход из крыла, то на других пассажиров, начавших высовываться из дверей. Его бледные жена и дочь стояли у двери в их комнаты. Дочь тихо плакала в платочек.

— У меня украли шкатулку с фамильными драгоценностями! С реликвиями дома Новаков! — захлебывался он. — Я не покину это проклятое место, пока мне не вернут её! Ищите! Обыскивайте всех этих проходимцев! Пока мою шкатулку не найдут, я никому не дам выйти.

Постепенно из обрывков его криков и возмущённых реплик других я поняла, что происходит. Оказывается, Гронец, его дама и еще несколько пассажиров собрались тихо сбежать. Видимо, решили, что пока граф Поленийский допрашивает барона, можно улизнуть. Они уже пробирались к выходу, как на них и наткнулся взбешённый барон Новак, только что обнаруживший пропажу. Его крики подняли на ноги весь дом.

— Да кто ты такой, чтобы нас задерживать, пузатый мешок?! — рявкнул Гронец, явно не боявшийся аристократов. — Убирайся с дороги!

— Вы все тут воры и подонки! — не унимался барон. — Это вы… вы подстроили всё! Заманили нас в эту ловушку!

Ссора вспыхнула мгновенно. Гронец полез на барона с кулаками, перегонщики заволновались, студент Ворон что-то язвительно кричал сзади. Женщины визжали. Холл превращался в базарную площадь.

И тут в эпицентр хаоса вошёл граф Поленийский. Не спеша. В руках у него, на вытянутой ладони, медленно вращался небольшой, тускло светящийся зеленоватый шар. От него веяло таким леденящим, неживым холодом, что даже я, стоя в отдалении, почувствовала, как по коже побежали испуганные мурашки.

Все замолчали, заворожённые этим концентрированным сгустком магии смерти. Даже барон затих, уставившись на него с открытым ртом.

— Следующий, кто поднимет шум или попытается ударить другого, — голос графа был тихим, но веским, — получит это в лицо. После я оживлю то, что от вас останется и отправлю работать в саду. Мой предыдущий садовник-зомби как-то быстро разложился.

В наступившей тишине было слышно, как у кого-то стучат зубы. Зелёный шар медленно погас, растворившись в воздухе. Граф опустил руку.

— Никто не покинет это поместье до прибытия полиции. Это не обсуждается. Барону Новаку, — он перевёл взгляд на того, — я обещаю, что попрошу следователей включить вашу пропажу в круг расследования. А теперь, всех прошу вернуться в комнаты.

Никто не спорил. Напряжённые, злые, испуганные люди вернулись в свои комнатки. Эта сцена произвела на нас слишком сильное впечатление. Мы разошлись по своим каморкам. В нашей воцарилось тяжёлое, гнетущее молчание. Никто не сплетничал. Мадам Фрежюс сидела на кровати, уставившись в стену. Сёстры притихли. Даже мне было не до чтения трактата. В голове кружился один вопрос: кто обокрал барона? Неужели тот же наглец, который обчистил графа? Или это отдельная история? Может, сам барон всё подстроил, чтобы отвести от себя подозрения?

В течение дня мадам Фрежюс и сестёр по одной вызывали на допрос. Они уходили и возвращались. Было странно, что выглядели они не напуганными, а скорее… повеселевшими? Лица стали менее напряжёнными, в глазах появился нездоровый азартный блеск. Это настораживало ещё больше.

Зимний вечер наступал стремительно. Когда уже совсем стемнело за нами снова пришел слуга, приглашая к ужину. Видимо, продукты в поместье всё-таки подвезли, и слуги наскоро что-то приготовили. Я подумала, что есть еще рано, но желудок, уже переваривший жалкий бутерброд, недовольно заурчал в ответ.

В столовой пахло на удивление вкусно: тушёным мясом, луком, чем-то пряным. На столе стояли дымящиеся миски с густым супом, белый хлеб и даже кувшин с тёмным, пахнущим ягодами, морсом. Но воцарившаяся в столовой атмосфера уничтожила весь аппетит. Воздух был густым от взаимной ненависти и подозрений. Барон Новак сидел, насупившись и недовольно косился на всех, особенно на Гронеца и его компанию. Дочь барона, бледная как полотно, ковыряла ложкой в тарелке, не поднимая глаз. Гронец ел жадно, шумно, его дама отодвинула свою миску, делая вид, что не голодна. Перегонщики уплетали за обе щеки, не обращая ни на кого внимания.

И только студент Никиас Ворон, кажется, получал истинное удовольствие от всей этой ситуации. Он ерзал на стуле, бросал колкие комментарии, его глаза бегали по столу, выискивая жертву.

— А ведь похлёбка-то ничего, — громко заметил он. — Для тюремного пайка — просто деликатес. Не правда ли, барон? Вы, как знаток, должны оценить.

Но барон Новак проигнорировал студентика, как назойливую муху.

Никиас не унимался, он перевёл взгляд на дочь барона, которая скромно мешала суп в тарелке.

— Мадмуазель, вы так прелестны! — воскликнул он с фальшивым восторгом. — Как вам удаётся сохранять такую свежесть в наших… спартанских условиях? Или, может, вы ждёте, что какой-нибудь благородный рыцарь ворвётся сюда и спасёт вас? Правда, — он притворно задумался, — чтобы выкупить такую прелесть, рыцарю придётся расплатиться золотом, чтобы покрыть все долги вашего уважаемого папаши… Или я ошибаюсь?

Этот укол достиг цели. Барон Новак вскипел. Он вскочил с грохотом опрокидывая стул. Швырнул кожаную перчатку прямо в лицо студенту Ворону.

— Молокосос! Я требую сатисфакции! За оскорбление моей чести и чести моего дома!

Студент Ворон тоже поднялся со стула, ярко покраснев. Он был явно напуган, но отступать теперь было позорно.

И тут раздались медленные, тягучие хлопки. Все обернулись. Граф Поленийский, сидевший во главе стола, аплодировал. Звук был сухим, мертвенным.

— Прекрасная сцена, — произнёс он. — Прямо как в дешёвом театре. Однако, господин Ворон, вы, как сын купца третьей гильдии, не имеете права принимать вызов на дуэль от аристократа. По закону. В лучшем случае барон может приказать своим слугам выпороть вас на конюшне. В худшем — я могу это сделать сам, за нарушение порядка в моём доме. Так что советую вам умерить свою… остроумную прыть. И извиниться. Пока я не передумал насчёт плетей.