Я зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями. Я расскажу графу все, что знаю о шкатулке и свои подозрения о ее прежних владельцах.

Я прекрасно помню этот жаркий августовский день. Оставалось всего пару дней до отъезда в академию. Солнце пекло немилосердно, даже в тени было душно. Я зашла в мастерскую отца, хотела забрать кое-какие свои инструменты и получить деньги за заказ, который вчера ему отдала. Мастерская была закрыта, и я спокойно зашла через черный вход. У меня был ключ, на случай если отец уйдет по делам.

Я зашла в мастерскую и тут же почувствовала сильное колебание магического поля. Воздух буквально вибрировал, волосы на руках встали дыбом. Позже отец рассказал мне, что это заказчик, который оказался сильным магом, наложил полог тишины на обе рабочие комнаты мастерской. А потом я услышала истеричный голос мужчины, который требовал, чтобы отец дал клятву сохранить то, что узнает, в тайне.

Я прижалась к стене и замерла. Сердце колотилось где-то в ушах. Я осторожно выглянула из-за шкафа с чертежами и увидела странную парочку. Оба в плащах с капюшонами и под личинами. Личина показывала бородатого здоровяка с огромными ручищами и дородную большегрудую рыжеволосую женщину.

Но настоящие люди под личинами вели себя слишком суетливо, их жесты и движения совершенно не соответствовали выбранным образам. Явные новички в темных делишках. Они выбрали максимально непохожих на себя колоритных персонажей — и теперь выдавали себя с головой каждым движением. Чувствовалось, что ростом мужчина был ниже здоровяка, и уверенной наглости ему не хватало. А аристократические жеманные манеры леди выглядели дико и смешно в исполнении грубоватой дородной бабы.

Любой здравомыслящий человек сразу бы заподозрил эту парочку в дурных намерениях. Приличные люди в личинах не ходят, а неприличные выбирают максимально обычных, незапоминающихся персонажей, внешне не сильно от себя отличающихся.

А еще неопытность преступников выдало неумение брать клятвы. Иной барыга, который приходил к отцу на консультацию с уникальной ворованной вещью, умел обеспечить себе защиту по высшему разряду. Этот же неизвестный маг накрутил на клятву столько кар за разглашение тайны, что хватило бы на десятерых, но совсем забыл добавить стабильную закрепляющую печать. Довольствовался простым замочком, который отец потом скинул одним движением.

Но хоть и избавился от клятвы, отец все равно не рисковал никому рассказывать об этих клиентах. И мне приказал унести все, что услышала, с собой в могилу. Он сказал, что к нам приходили такие люди, против которых даже полиция бессильна.

Все время, пока мужчина и женщина были у отца, я тихонько просидела в углу за шкафом с чертежами, боясь пошевелиться. Потому что то, о чем они беседовали, было слишком страшно.

Мужчина подал отцу какую-то вещь и попросил открыть. Отец рассмеялся — сухо, безрадостно — и сказал, что демонский артефакт слишком голоден, и он не желает кормить его своей душой и магией.

А потом отец рассказал им о древней демонской шкатулке. И о «Жатве душ».

От ужаса меня трясло. Я хотела зажать уши ладонями, но не смела шевелиться, чтобы не выдать своего присутствия.

Особенно жутко было слушать о том, как древний артефакт нужно время от времени кормить, давая его в руки непосвященным людям. Как барону Новаку, который сунул руки куда не следовало и поплатился жизнью.

Отец говорил много. Намного больше, чем я хотела бы услышать. Чувствовалось, что он знает еще больше. Когда позже я спросила откуда, то узнала одну страшную семейную тайну. Мой предок был тем самым безумцем, который принес в наш мир эти шкатулки. Во время Войн Разлома.

После победы сторонников императора мой предок был объявлен бунтовщиком и казнен как предатель. Как говорили, все шкатулки были уничтожены, но теперь выяснялось, что не все. А наш род лишили титула и земель. Кое-что тогда удалось спасти, на эти деньги мой прадед открыл первую артефактную мастерскую. Отец еще обещал, что через пару лет покажет нашу скромную библиотеку, где хранятся записи тех времен.

В тот момент артефакт меня, конечно, поразил, но я честно постаралась о нем забыть. Слишком страшно было о таком думать. А люди, которые его принесли, были еще страшнее.

Пару месяцев я со страхом листала газеты, в поисках жутких происшествий. Все ждала, что где-то случится массовое убийство, «жатва». Но все было тихо. И я успокоилась. Забыла.

Но теперь... теперь каждое слово отца всплывало в памяти с пугающей ясностью, будто он говорил это только вчера.

Отец объяснял им, как активировать шкатулку. Говорил о жертвоприношении, о том, что для полной силы нужна «жатва» — много жизней, много душ, собранных в один миг. Лучше всего — в момент массового скопления народа. Например, на балу. Или в театре. Или в соборе во время службы. Тогда энергия получается особенно сильной, чистой, питательной для артефакта.

Он рассказывал страшные вещи, которые я с радостью бы забыла, но память, как назло, цеплялась за каждое слово, каждую деталь. Видимо, отец специально заставлял меня запоминать — на случай, если что-то пойдет не так.

Когда посетители ушли, отец велел мне выбираться из укрытия. И предупредил, чтобы я не смела никому рассказывать о том, что слышала. Я спросила, почему он помогает таким людям. Он сказал странную фразу: «Я делаю это ради близких». Тогда я подумала, что речь о деньгах — ему хорошо заплатили, а нам всегда нужны были деньги. Но теперь...

Сейчас я понимаю, что они шантажировали его нашими жизнями. Этим людям было нужно, чтобы отец рассказал им о шкатулке. И он рассказал. Сомневаюсь, что они пощадили бы нас, если бы он отказался. Такие никого не щадят.

Я подскочила на подоконнике, как ужаленная. Боги! Я же знаю, кто приходил к отцу! Нет, лиц я не видела, на них была личина, скрывающая истинные черты. Но если хорошенько напрячь память, я смогу узнать их по голосам, по манере говорить, по этим жеманным, аристократическим замашкам женщины, так нелепо смотревшимся под грубой личиной дородной торговки. У того мужчины не было такой властной, давящей ауры, как у графа Поленийского. Он был другим — скользким, осторожным, но при этом прекрасно осознающим свою власть и безнаказанность. Такие обычно и оказываются самыми опасными.

Но теперь эти люди здесь. В этом доме. Среди нас. Они пришли за шкатулкой. И они уже убили барона, который случайно нашел то, что не должен был. Они готовы убивать дальше.

Я должна все рассказать графу. Немедленно. Прямо сейчас.

Я спрыгнула с подоконника и, не чуя под собой ног, подбежала к его дверям. В висках стучало так, что, казалось, сейчас голова взорвется. Коридор плыл перед глазами, свечи в редких светильниках размазывались в оранжевые пятна.

Я дернула за ручку.

Заперто.

Я осторожно стукнула пару раз в дверь костяшками пальцев. Прислушалась. Тишина. Только метель воет за окном да где-то вдали скрипит половица. Еще постучала настойчивее, громче. Ничего.

Нетерпение внутри нарастало, грозя выплеснуться наружу истерикой. Мне казалось, что если я не расскажу ему про шкатулку прямо сейчас, сию секунду, то случится что-то непоправимо страшное. Еще один труп. Или несколько.

— Граф! Граф Поленийский! — прошипела я в замочную скважину, понимая всю нелепость этой картины, но не в силах остановиться. — Откройте! Это срочно! Пожалуйста!

Я несколько раз стукнула по двери плечом. Бесполезно, дубовая громадина даже не дрогнула. И снова ни шагов, ни голоса. Только тишина, густая и непроницаемая, как вата.

Я прижалась лбом к холодной двери и закрыла глаза. Дышать стало трудно, в груди разрастался тяжелый, горячий ком. Интересно, он ушел куда-то по делам? Или просто заснул, устав после этой бесконечной ночи? Зачем я стою тут, как дура, колочу в закрытую дверь, шепчу в замочную скважину, словно влюбленная дурочка из дешевого романа?

Мне вдруг стало так стыдно за свою несдержанность, за этот дурацкий порыв, за слезы, которые снова подступили к глазам. А потом с головой накрыло разочарование — тяжелое, липкое, как патока. Он не открыл. Его нет. Или он просто не хочет со мной говорить.