Но граф не дал моему позору длиться долго. Несколькими точными движениями он собрал вещи и перенес их в угол, к остальному багажу. Он делал это с таким невозмутимым видом, будто каждый день собирал женское белье с пола после магического взрыва. Мои щеки запылали. Он даже панталоны с канделябра снял. И ни один мускул на его лице не дрогнул.

Я перевела взгляд на задержанных. Это же перегонщики скота! Рядом с ними стоял бледный, как мел, трясущийся аптекарь. А чуть поодаль, с руками, уже закованными в магические кандалы, сам господин Гронец. Его роскошной спутницы нигде не было видно.

— Предатели! — рявкнул Гронец, потрясывая закованными руками. — Это заговор! Я требую адвоката!

Я усмехнулась. Почему-то этот тип своей внешностью вполне вписывался в образ закоренелого преступника. Злобный, постоянно дерется, задирает других людей. Только я была уверена, что ему не нравятся перегонщики скота, а они, кажется, были с ним заодно.

И тут же меня кольнула новая мысль: аптекарь! Он же должен был встретиться с кем-то в два часа ночи! Обманщик! Решил сбежать раньше. Если бы я не увязалась за мадам Фрежюс, а спокойно проспала до двух, то к моменту моего появления в холле, эти типы были бы уже на полпути к столице! А я бы осталась с носом. Так нечестно!

Тут из коридоров начали выходить остальные пассажиры, разбуженные грохотом и криками. Первой, как всегда, появилась мадам Фрежюс, замотанная в плед, с круглыми от ужаса глазами. Следом выбежали сёстры-торговки, бледные, перепуганные, крепко держась друг за дружку. Потом сонный, взъерошенный студент Ворон. А за ним маг жизни Элерой, выглядевший отстраненно и бледно, словно происходящее его касалось меньше всего. Я осторожно вышла из шкафа и пристроилась за их спинами, стараясь выглядеть так, будто только что вышла из своей комнаты.

Из противоположного крыла вывалился барон Новак в роскошном бархатном халате, величественный и гневный. За ним, как две перепуганные мышки, жались жена и дочь.

— Что здесь происходит?! — прогремел барон. — Что за шум среди ночи?!

— Всем оставаться на местах! — рявкнул капитан Верн. — Никому не двигаться, пока мы не проведем первичный досмотр!

— Досмотр?! — взвизгнула мадам Фрежюс. — Нас будут обыскивать, как преступников?! Да я…

— Молчать! — гаркнул капитан так, что она подавилась воздухом. — Все, кто не задержан, будьте добры, пройдите в столовую и ждите дальнейших распоряжений. Мы будем проводить обыск личных вещей.

— Что?! — заорал барон Новак, наливаясь краской. — Да как вы смеете?! Я барон, аристократ! Да вы знаете с кем я в родстве?! Я требую, чтобы обыск начали с этих… проходимцев! — он обвел пальцем всех присутствующих. — У меня пропала фамильная шкатулка с драгоценностями! Она стоит целое состояние! Я требую немедленно найти вора!

— Барон, — капитан Верн говорил сквозь зубы, теряя терпение, — мы занимаемся задержанием преступников, которые пытались ограбить дом графа Поленийского. Ваша пропажа…

— Моя пропажа важнее! — взревел Новак. — Эти бандиты, может быть, и мою шкатулку украли! Или вот эти воровки! — Он вдруг повернулся и ткнул пальцем в мадам Фрежюс. — Эти подозрительные бабы весь день шушукаются и бегают везде!

Мадам Фрежюс ахнула и прижала руки к груди. Лиссандра и Катрина побледнели еще больше, если это было возможно.

Тем временем с улицы в холл входили все новые полицейские. Их было не меньше десятка. Они выводили задержанных, а потом слуги вывели из комнат остальных перегонщиков скота.

Паника среди пассажиров нарастала. Барон визжал и топал ногами, требуя обратить внимание на его персону и не отпускать погонщиков и господина Гронеца из особняка без личного обыска.

— Так, хватит! Всем настоятельно рекомендую проследовать в столовую! — рыкнул капитан.

После этой команды, нас повели в знакомое помещение.

Я шла рядом с кучером Ефимом, нашим возницей. Он был бледен, растерян и то и дело почесывал затылок.

— Барышня, — зашептал он, — что случилось-то? Я спал как убитый, ничего не слышал. Проснулся — шум, крики, полиция кругом. Это что, война? Бунт?

— Да нет, Ефим, — ответила я рассеянно, думая о своем злополучном саквояже. — Просто воры. Графа ограбить хотели. Поймали их.

— Воры? Ограбить? — переспросил он, округляя глаза. — Ну дела… А нас-то зачем в столовую?

— Обыск будет.

— Обыск? Меня? — возмутился он. — Да я же спал! Я ничего не…

— Ефим, — перебила я устало. — Помолчите. Я сама ничего не понимаю.

Мы расселись за длинным столом, как в первый раз. Но теперь за нашими спинами стояли полицейские. Атмосфера была хуже некуда — напряженная, липкая, пропитанная страхом и злостью.

И тут дверь распахнулась. Вошел граф Поленийский. С ним — капитан Верн. Лица у обоих были мрачные. Граф нес в руках простую деревянную шкатулку. Небольшую, старую, потемневшую от времени, с потертым медным замочком.

Барон Новак вскочил, как ужаленный.

— Это моя шкатулка! — завопил он, тыча пальцем. — Это фамильная реликвия дома Новаков! Отдайте немедленно! И не смейте открывать, там сложный замок, настроенный на представителей нашего рода. Я требую…

— Барон, — раздраженный голос графа перекрыл его вопли. — Сядьте.

Барон сел. Но глаз не сводил с шкатулки.

Граф Поленийский подошел к столу, поставил шкатулку перед собой и медленно, нарочито театрально, открыл крышку. Никакого запора или замка не было. Наверняка вор успел сломать.

Внутри было ожидаемо пусто.

Тишина в столовой стала абсолютной. Слышно было только, как за окном завывает ветер. Барон Новак смотрел на пустую шкатулку так, будто его ударили. Его лицо из багрового стало сизым.

— Где? — прохрипел он. — Где всё? Кто посмел? Я убью! Сотру в порошок! Назовите мне имя вора!

Граф Поленийский не ответил ему. Вместо этого он медленно повернулся и устремил взгляд прямо на меня. Его ледяные глаза встретились с моими, и от этого взгляда у меня кровь застыла в жилах.

— Мисс Кранц, — произнес он тихо, что в наступившей тишине его голос услышали все. — Не будете ли вы так любезны объяснить, зачем вы спрятали эту шкатулку в своих вещах?

Что? Я замерла не в силах пошевелиться. Открыла рот, но не могла произнести ни звука. При чем здесь я? У меня в вещах точно не было чужих шкатулок!

И тут, раздался истеричный, полный праведного гнева вопль мадам Фрежюс. Она вскочила, прижимая руки к груди, ее глаза горели нездоровым огнем.

— Я не хотела говорить! — закричала она, обращаясь то ли к графу, то ли к капитану, то ли ко всем сразу. — Я надеялась, что это недоразумение, что девочка одумается и признается сама! Но теперь, когда все это вскрылось… Я не могу больше молчать! Я всё видела! Сегодня днем, пока все были на допросах, эта… эта особа, — она ткнула в меня пальцем, — прятала что-то у себя в постели! Под диваном! Я думала, может, письмо или дневник, но теперь понимаю — это была шкатулка! Она воровка! Арестуйте ее!

Все взгляды в столовой — ненавидящие, изумленные, торжествующие — скрестились на мне. Я сидела, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и смотрела на мадам Фрежюс, на ее перекошенное истерикой лицо, ее трясущиеся руки, на капли пота, выступившие на лбу.

Она с ума сошла?!

Я подскочила на стуле, чувствуя, как жар ударил в лицо, а следом меня окатила ледяная волна возмущения.

— Что?! — выкрикнула я, но голос предательски дрогнул и сорвался на фальцет. — Да вы... вы с ума сошли, мадам! Я ничего не прятала! Это какая-то ошибка! И не смейте обвинять меня в том, чего я не делала!

Мадам Фрежюс театрально прижала руку к сердцу и закатила глаза, изображая оскорбленную невинность.

— Ах, я с ума сошла? — простонала она, обращаясь к замершим от восторга зрителям. Ее голос дрожал, но глаза оставались сухими и цепкими. — Я, пожилая женщина, которая всего лишь хотела тихо доехать в праздники до сына, теперь еще и сумасшедшая? Да зачем мне врать? Что я с этого получу?