Я сидела и смотрела, как снежинки бьются в стекло, и снова думала об убийстве. М-да я так испугалась, что только сейчас поняла, как именно убили барона. И шкатулка для этого точно была нужна. Шкатулка! Не ее ли украли у графа Поленийского? Я так хотела поговорить с ним, сказать, что я догадалась. Ведь я могу помочь! Пусть артефактор я еще начинающий, но я так много видела у папы в мастерской. Гораздо больше, чем позволили бы какому-нибудь другому ребенку. Папа говорил, что у меня врожденный дар и поэтому старался учить меня всему, что могло бы пригодиться в самостоятельной работе.

Идея рассказать все Огюсту была глупой. Наверняка он все знал сам. Но мысль уже засела в голове и не отпускала.

И вдруг я услышала шаги, кто-то поднимался по лестнице. Подняла голову и увидела графа Поленийского и Ингрид. Они направлялись прямо к его покоям.

В груди что-то оборвалось. Холодная волна накрыла с головой, а потом меня обожгла дикая, иррациональная, совершенно неуместная злость. Я вцепилась в подоконник так, что ногти, наверное, оставили следы на старом дереве.

Они шли рядом. Ингрид что-то говорила, склоняясь к нему, касалась его руки. А граф слушал. Спокойно, внимательно, как слушают что-то важное.

Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она идет к нему. В его комнату. Сейчас они зайдут туда, и...

Мир вокруг меня словно схлопнулся. Я перестала слышать метель за окном, перестала чувствовать холод от стекла, к которому прислонилась щекой. Я видела только их двоих, приближающихся к заветной двери.

Когда они подошли, Ингрид сказала:

— Граф, я хочу кое-что рассказать вам про Натали Кранц. Она ведет себя слишком подозрительно. Я считаю, к ней нужно внимательней присмотреться.

У меня потемнело в глазах. В ушах зашумело так громко, что следующие слова я слышала будто сквозь толщу воды. Предательство. Вот оно какое на вкус — горькое, как полынь.

Граф остановился у двери, повернулся к ней.

— Что именно вас настораживает? — спросил он ровно, без эмоций.

— Здесь не место, — Ингрид многозначительно кивнула в сторону его покоев. — Если вы позволите, я расскажу все в деталях. Вас ведь интересует, что за девица к вам пожаловала?

Граф помедлил секунду, потом кивнул и открыл дверь.

Я сидела на подоконнике и чувствовала, как мир вокруг рассыпается на куски. Как ледяная корка на луже, когда по ней бьют каблуком.

В груди было пусто и холодно. Ни страха, ни злости, ни обиды. Только какая-то звенящая, ватная пустота, в которой тонули все мысли. Я смотрела на закрытую дверь графских покоев и пыталась убедить себя, что мне все равно. Ну правда, какое мне дело до того, кто к нему заходит и что ему рассказывает? Что я вообще здесь делаю? Зачем сижу на этом ледяном подоконнике? Чего жду? Как нищенка, ждущая подачку у чужих дверей. Нужно просто подняться и уйти. Прямо сейчас. Встать и уйти.

Но сердце не слушалось доводов разума.

Я представила, как Ингрид сидит в его кабинете — или, может, не в кабинете, а в той самой спальне, где стоит огромная кровать под балдахином — и рассказывает ему, какая я подозрительная. Как я везде сую нос. Как шкатулка барона оказалась под моим диваном. Как я крутилась вокруг трупа. Какая я, наверное, опасная и хитрая.

А он слушает. Кивает. Соглашается.

От этой картинки внутри поднялась такая волна тошноты, что меня снова чуть не вывернуло прямо на пол. Пришлось зажмуриться и сделать несколько глубоких вдохов.

Глупая. Глупая, Натали! Решила больше ничего не расследовать, а как послушная девочка сидеть в комнате?! Вот тебе, получай! Я беззвучно хохотнула. Пока я буду прятать голову в песок, эта шустрая Ингрид обвинит меня во всех грехах. Поверит ли ей граф Поленийский? Не знаю. Я не была ни в чем уверена.

Я уже почти убедила себя в том, что сейчас самое разумное — пойти в свою комнату, залезть под одеяло и провалиться в сон без сновидений. А утром... утром я придумаю, как мне поступить. За ночь все уляжется, мысли успокоятся, чувства остынут. Ничего страшного ведь не случилось. Граф мне никто, он ничего не обещал, ничего не говорил. А если ему хочется проводить время с Ингрид, то кто я такая, чтобы ему мешать? Я просто продолжу свое расследование, только стану более осторожной. Я не дам ни шанса этой пройдохе навесить на меня чужие преступления. Пусть даже не надеется!

И вдруг дверь графских покоев открылась.

Я замерла, прекратив дышать, сжала кулаки. Из комнаты вышла Ингрид. И она... не выглядела счастливой.

Совсем.

Ее лицо было бледным, губы поджаты в тонкую нитку, брови сведены к переносице так, что между ними залегла глубокая складка. Она шла быстрым шагом, почти бежала, и в каждом ее движении читалось разочарование. Нет, даже скорее досада! Глубокая, острая досада, которую она даже не пыталась скрыть. Споткнулась на ровном месте, чуть не упала, выругалась сквозь зубы — и понеслась дальше, к лестнице.

Я выдохнула. В груди разлилось такое облегчение, что голова закружилась. Она не осталась. Она вышла. И выглядит так, будто ей отказали в чем-то важном.

Но тут же следом пришла другая мысль, холодная и липкая. Что Ингрид сказала графу Поленийскому? Ведь она явно наговаривала на меня что-то не очень лестное. Мне так хотелось узнать, что именно.

Я смотрела, как Ингрид скрывается за поворотом лестницы, и едва сдерживала желание догнать ее и как следует расспросить. Вот что думает про меня теперь граф? Поверил ли ей?

И вдруг меня осенило. Я столько думала о преступниках, столько строила версий, но никогда всерьез не подозревала Ингрид. А почему? Почему я решила, что она безобидна? Только потому, что она красивая? Что помогла мне успокоить Ирену? Что говорила мягким голосом и смотрела участливо?

Ведь на самом деле она была любовницей Гронеца, который выглядел как настоящий бандит и, судя по всему, им и являлся. Они вместе приехали в этот дом, вместе что-то замышляли, вместе... что? Его арестовали вместе с перегонщиками, а ее почему-то нет. Оставили здесь. Свободной. И теперь она втирается в доверие к графу, плетет интриги, обвиняет других.

А что, если они с Гронецом действительно украли ту самую шкатулку? Что, если это она убила барона, потому что он что-то видел и пытался ее шантажировать? Леди Новак говорила, что барон кричал на кого-то и угрожал, что «не посмотрит на неприкосновенность». Это могло быть связано с тем, что в империи женщин считали слабым полом, требующим защиты, и барон вполне мог назвать Ингрид «неприкосновенной» — то есть той, кого нельзя трогать из-за ее связей или положения. Или просто потому, что она женщина. Но он угрожал ее интересам. И она...

Теория выглядела вполне реальной и пугающей. И многое объясняла.

А еще Ингрид была хитрой и изворотливой. И я бы это сразу увидела, если бы внимательней наблюдала за ней. Она всегда очень внимательно смотрела и слушала, и мастерски выбирала моменты, чтобы быть удобной и полезной, но не в коем случае навязчивой, совсем, как жена папиного брата. Очень неприятная, кстати женщина. И внешне даже на Ингрид была похожа.

Я вспомнила, как та помогала мне успокаивать Ирену. Какая она была добрая, заботливая, участливая. Глаза влажные, голос дрожит, руки трясутся. Вся полна сострадания, ну чистая сострадательница. И как ловко она потом отвела меня от тела барона, чтобы я не рассматривала улики. А потом совершенно бессовестно побежала наговаривать про меня графу!

А если бы я этого не увидела своими глазами? Она все так же мило бы со мной беседовала, улыбалась, изображала подружку? И при этом искала, в чем бы еще меня подставить?

Вот, хитрая бестия! Она решила обмануть графа Поленийского, чтобы пустить расследование по ложному следу. Нет. Я не могу этого допустить. Я должна ему рассказать. Все. Про свои подозрения, про то, что я видела, про то, что думаю.

Но что я ему скажу? Я закусила нижнюю губу, представляя, как стучусь, он открывает. И я такая говорю: «Граф, мне кажется, что эта женщина плохая, потому что я ревную»? Смешно, жалко и глупо. Мне нужны факты. Реальные, железные доказательства.