— И давно началось?

— Относительно недавно. Чем больше приезжает ирландцев и южных немцев, тем сильнее католические общины. За последние тридцать лет католиков стало очень много, особенно в городах. Ну и само собой — эмигранты, как правило, бедны и согласны на меньшую оплату труда. Так что понемногу вытесняют местных с больших фабрик. Недавно в Нью-Йорке католики потребовали либо прекратить насильственное изучение Библии по протестантскому образцу, либо открыть отдельные общественные школы. Их требования проигнорировали. Некоторые, что подурнее, устроили сожжение школьных протестантских библий. С этого всё и началось. А кто-то очень умело всё это подогревает. Уже поговаривают о создании партии. А где партия — там и большие деньги. Так что утихать всё это не будет ещё долго. И неизвестно чем закончится.(2)

С трудом сдерживая зевоту, Солано отстоял службу, автоматически крестясь в нужные моменты. За долгие годы работы в исключительно католических странах чин богослужения он выучил назубок и трудностей в поведении не испытывал. Но, право слово, весь этот унылый религиозный спектакль ничем не отличался от заурядного партсобрания, на котором вслух читают передовицу «Правды». Чистой воды идеология — и ничего больше.

«Бог в храмах не живёт и не нуждается в служении человеческом».(3)

Всплыло в памяти Солано. Вроде бы из Библии, но увы. Его память тексты Священного Писания не хранила.

По окончании службы толпа повалила на выход. Солано и компания не спешили, и когда вышли из-под сводов собора, увидели, что на площади под транспарантами собралась куда большая толпа, чем час назад.

«Видимо, митинг не затухал, пока служба шла», — мелькнуло у него.

Первые шеренги католиков упёрлись в стену протестантов, и пока что всё сводилось к взаимной брани. Но стоило кому-то распустить руки — и понеслось. Драка как пожар разбежалась по линии соприкосновения. В ход пошли трости и палки. В толпу католиков полетели камни.

— Давайте не будем ввязываться, — предложил Солано, видя, как его спутники грозно хмурятся. — Не забывайте, что мы тут иностранцы.

Гаучо оглянулись и выдохнули, смиряясь с тем, что драка пройдёт без них.

И в этот момент охнула Анна и начала оседать. Камень прилетел аккурат в её голову. Солано едва успел подхватить девушку за талию. Быстрый осмотр не выявил серьёзного ущерба. Капор смягчил удар, и рассечений не произошло. Но удар был сильным, и шишка будет обязательно.

Солано усадил девушку на ступень храма. Красная волна ненависти начала заполнять его душу.

— Поддержи её, — кивнул он старику Рамиресу, отдал ему свою трость и цилиндр и твёрдым шагом направился в дерущуюся толпу. Следом решительно шагали гаучо.

Ближайшие полчаса жизни попаданца были заполнены чистым и незамутнённым насилием, где он вспоминал всё, чему его учили на комитетских курсах. И оказалось, что этого было даже слишком много для толпы филадельфийских обывателей.

Удар в коленную чашечку сбоку — тому, кто дрался с Фелипе. Захват руки с гарантированным вывихом. Подсечка наружу с толчком для ускорения падения о камни мостовой. Удар в кадык кулаком или коленом в пах. Всё шло в ход без попыток кого-то щадить или жалеть. Справа и слева, как ветряные мельницы, размахивали руками гаучо, часто мешая больше, чем помогая.

Прекратилось это только после того, как дерущуюся толпу стали расталкивать кавалеристы регулярных войск. Получив болезненный удар палашом в ножнах по голове, Солано несколько остыл и решил убираться с площади. К счастью, гаучо не потерялись и выбрались из толпы вместе с шефом.

Анна, увидев Солано, бросилась к нему на грудь, всхлипывая. Он обнял её и скомандовал:

— Быстро в порт и сразу отчаливаем.

По пути к яхте Солано наконец почувствовал боль там, куда ему прилетало в драке. Костяшки пальцев были содраны и уже начинали опухать. Но он не сожалел. Всё было сделано правильно. Его женщине причинили боль, и он потерял бы авторитет, если бы «проявил озабоченность». Вместо этого он причинил коллективному обидчику неэквивалентное количество боли, и его соратники всё это видели и высоко оценили. Он позже не раз слышал, как Рамон и Фелипе наперебой рассказывали Анне про шефа, который валил всех с одного удара.

«Ага. Валил. Авось никого не убил».

От Филадельфии до Олбани добрались за неделю. Солано по-прежнему выступал в роли капитана и с каждым днём делал это увереннее и чётче. Но всё равно Маркес ворчал, что нормальный экипаж добрался бы на два дня быстрее.

В Олбани они свернули паруса, уплатили пошлину и встали в очередь на вход в канал. Привычными движениями их шлюп подцепили к конной упряжке, и вот они уже неторопливо тащатся по неширокой водной глади, наслаждаясь видами. Некоторые места просто поражали воображение уроженцев южноамериканского континента. Особенно лестницы из шлюзов и акведуки, обеспечивающие проход судов по каналу над глубокими долинами и бурными речушками.

Бечёвник пролегал только с северной стороны канала, поэтому постоянно приходилось наблюдать процедуру разъезда со встречным транспортом. Тот, кто шёл по течению, всегда уступал и отходил к южному берегу. Его буксир тоже отступал, а канат притапливали так, чтобы он лёг на дно. Лошади переступали через него, а когда влекомый ими транспорт проходил, встречное судно снова бралось на буксир и медленно ползло до следующей разминки.

С яхты наблюдали, что даже пароход буксировали таким же макаром.

— Он что, сломан? — спросила Анна у Маркеса.

— Может, и нет, — пожал тот плечами. — Но в канале пароходам запрещено идти самостоятельно. Волна от их колёс размывает стенки. Владельцам канала это, разумеется, не по нраву.

Хоть и примитивна была эта логистика, но она обеспечивала мощный трафик из глубинных районов севера США к Нью-Йорку, который благодаря этому каналу стал настоящими морскими воротами страны. Но не один Нью-Йорк получил импульс к развитию. По словам Маркеса, до открытия канала в Буффало жило всего двести человек, а к 1842 году — уже более восемнадцати тысяч.

Однако быстрый рост города сопровождался строительством совершенно убогих деревянных хибар на окраинах, обилием грязных питейных заведений у порта и всеобщей неухоженностью на улицах. Лишь центр застраивался с претензией, а упомянутая Говардом новенькая гостиница как раз стояла в самом респектабельном районе Буффало.

Солано на ресепшене получил письмо от своего юриста и снял номер.

Само собой, жить можно было и на яхте, но вот нормально помыться там было негде, а уже очень хотелось. Поскольку публичных бань не было даже в Нью-Йорке, путешественники во всех городах США заказывали соответствующую услугу в номер отеля. Это было обычной практикой, и в «Дженеси Хаус» она стоила двадцать пять центов за большое оцинкованное корыто и горячую воду с кухни. Пока прислуга бегала с кувшинами, наполняя ванну, Солано погрузился в чтение письма от Иеремии Говарда.

Оно было довольно обширным и на девять десятых состояло из головоломных юридических подробностей. Дело в том, что штата Висконсин ещё не существовало, и бизнес города Милуоки руководствовался многочисленными и не всегда последовательными федеральными актами, а город Буффало был частью штата Нью-Йорк с совершенно иной юридической системой и практикой. Оттого и возникли проблемы у партнёров с Дикого Запада, и не было у них законного пути их разрешить.

Но всё это не так заинтересовало Солано, как абзац о капитане-угонщике.

Оказалось, тот сильно «попал». Оскорблённые судовладельцы из Буффало публично пообещали Лестеру Харви Коттону огромные проблемы. Это как минимум бойкот и отказ в найме, а как максимум — камень на шею и увлекательное путешествие в подводный мир. Но и в Милуоки он тоже не стал героем. Наниматели тут же обвинили его в крушении, хотя, по словам капитана, именно такова и была устная договорённость. Так что Коттон нынче не у дел и пьёт горькую в местных дешёвых кабаках.