Мастер скривился, будто его зуб заныл. Признать, что задача ему не по силам, было выше его гордости.

— В принципе — могу. Но не стану.

— Почему? Я хорошо заплачу.

— Дело не в деньгах. Очень опасно делать детскую игрушку с настоящим паровым котлом. Как бы я её ни собрал — всегда риск, что она рванёт. Уронят, помнут, забудут долить воды… Перегреется пайка — и бам! — Хант развёл руками, изображая взрыв. — А потом император Бразилии останется без пальцев. Или хуже. Я не хочу, чтобы на моей совести была такая глупость.

Солано нахмурился. В словах мастера был здравый смысл. Уровень материаловедения в 1840-х был удручающе низок — куда ниже, чем в конце XIX века, когда паровые игрушки стали безобидной диковинкой. Описанный сценарий был не просто возможен — он был вероятен.

— А что насчёт пневматики? — наконец предложил Солано.

Хант поджал губы, почесал затылок.

— Ну… это, конечно, безопаснее. Можно попробовать. Но я честно скажу — мои инструменты не выдают нужной точности. Клапана, поршни, уплотнения… Лучше уж пружина. Спрячу её в корпус, сделаю регулятор оборотов, зубчатую передачу — и паровозик поедет. Шатуны будут двигаться, как у настоящего.

— Хм… — Солано кивнул. — Хорошая мысль. Сможешь быстро сделать?

— Ну, если отложить все ваши прочие поручения, мистер Дебс, то да.

— Нет. Ничего откладывать не надо. Тему с паровозом раскидай по знакомым мастерам. Не делай сам ничего. Твоя задача только сборка и контроль.

Лицо у закоренелого мастера-одиночки приняло озадаченное выражение. Он вообще не слишком годился на роль главного инженера. Будучи великолепным мастером, он был отвратительным управленцем и бизнесменом.

Например он как-то подошёл к Солано с просьбой продать ему по дешёвке моток проволоки из запасов, оставшихся ещё от бизнеса Майрона Стенли. На вопрос: «Зачем?» — выяснилось, что он сам собирался строгать деревяшки, гнуть крючки, собирать вешалки-плечики и красить их. По его расчётам, он мог делать тридцать штук в день, помимо прочей работы.

Солано, услышав это, невольно исполнил классический «фейспалм». И ему пришлось самому налаживать этот нехитрый бизнес и отдать под него третий этаж своего офиса. Наняли троих немцев-иммигрантов, умеющих работать по дереву. Они кололи и стругали планки для простых вешалок. Склеивали, морили, лакировали, собирали и упаковывали. По мере создания приспособлений для работы и оптимизации процесса выработка поднялась от 140 штук в день до 500 и более. Чуть позже Хант и Солано поставили копир, который уже умел точить сложные «анатомические» плечики из более ценной древесины типа бука. Это не увеличило производительность, но зато появилась более дорогая модель, которая тоже была очень востребована.

Сбытом тоже пришлось заниматься самому.

Первые несколько сотен вешалок мальчики Мордехая просто раздарили по магазинам готовой одежды, отелям и портным. Адрес для заказа был выжжен прямо на древесине, чтобы никто не потерял обратную связь. И это сразу же сработало. Владельцы заведений сообразили, что новая метода экономит им пространство в гардеробных и на складах, при этом бережно относясь к одежде. И заказывать начали пачками. При этом объём заказов имел тенденцию к росту, благодаря «сарафанному радио». Когда Солано уплыл поднимать пароходный двигатель, выручка мануфактуры уже перешагнула порог в 10 долларов в день. Что очень даже неплохо для бизнеса, которому и месяца не исполнилось.

Но ковать железо надо было, пока оно горячо, и пока на рынке не появились конкуренты. Солано мимоходом рассказал Мордехаю Розенблюму схему многоуровневого маркетинга, в которой потребители становились дистрибьюторами, получая комиссионные не только от своих продаж, но и от продаж привлечённых ими рефералов, что стимулировало их строить свои сети. А всё вместе это обеспечивало самостоятельный рост сети продаж без затрат и усилий со стороны головного офиса. Мордехай впал в эйфорию от осознания красоты этой схемы и, замотивированный процентом, бросился строить первый уровень дистрибьюторов по всем городам восточного побережья.

А что при этом делал Хант? А ничего. Он самоустранился и занимался манометрами, редуктором, копировальным станком. В общем, чем угодно, но не бизнесом. Вот и сейчас предложение разверстать работу ввело Ханта в задумчивость.

— Уолтер, что у тебя готово из моих образцов? — вывел его из ступора Солано. — Слайд-калькулятор готов? Мимеограф? Что с вытяжкой латунных трубок?

Мастер достал из ящика узкий прямоугольный пенал, весь сплошь покрытый изящными завитушками орнамента, выполненного чёрным лаком по латуни, и вручил его Солано.

— Калькулятор готов. Но я ещё не приступал к оснастке для вырубки его деталей из листа.

— Плохо. А остальное?

— За ваш дупликатор ещё не брался. Вы сами говорили, что это не к спеху, и что главное — это манометры. Много времени на них ушло, сэр. Много пайки с учётом возможных давлений. И выдавливать трубочки из заготовок у меня ещё не получается. Рвутся. Не удаётся до нужного диаметра осадить.

— Отжигали?

— В смысле?

— В латуни при деформации скапливается усталость, — принялся пояснять Солано. — Чтобы латунь сохраняла пластичность, её нужно периодически нагревать и дать остыть. Отжечь. Тогда латунь снова станет пластичной и рваться не будет.

— Нет. Я этого не делал, — растерянно развёл руками Хант.

— Так чего ты время теряешь? Зачем ты тратишь по полдня на пайку одной трубки вместо того, чтобы сделать нормальный станок и выдавливать их сотнями в день, Уолтер? Мысли масштабно! — очередной раз призвал его Солано. — Так что работу над моделью паровоза раздели между коллегами. Пусть один занимается пружиной, второй — ходовой частью и имитацией шатунов, третьему закажи стол с рельсами.

Предполагалось запускать модель по кругу на столе, который можно было наклонять. Это должно было продемонстрировать всем заинтересованным лицам разницу между паровозами с гладкими колёсами и с зубчатым зацеплением.

— Сам только размеры контролируй. Понятно?

Мастер обречённо кивнул.

— Вот тебе пятьдесят долларов на расходы, и чтобы через неделю паровозик был готов.

Район Гринвич-Виллидж, где жил мастер, располагался далековато от Уотер-Стрит. Да и ходьба по второстепенным улицам Нью-Йорка особого удовольствия не доставляла. Как это ни удивительно, но в городе не существовало никакой централизованной службы вывоза мусора. Вместо этого по улицам бродили тысячи бездомных свиней, пожиравших отходы и добавлявших своё дерьмо к и без того неприятным ароматам.

Да бог с ним, с мусором. Все фекалии многотысячного города выливались в открытые кюветы и стоки. Где они ежесекундно напоминали о себе горожанам и гостям города. И только дожди вымывали эти нечистоты, унося их в Гудзон и Ист-Ривер, и даря Нью-Йорку недолгие дни с чистым воздухом. Неудивительно, что многие богатые семьи уезжали из города на лето.

Что делали городские власти? Ничего. Канализации не было даже в проекте. И при этом город уже подбирался к рубежу в полмиллиона жителей. Уму непостижимо.

Так что, выйдя от мастера, Солано и Супно тут же направились к Бродвею. В принципе, оживлённая Гудзон-стрит была ближе, и по ней ходили регулярные омнибусы. На них, всего и за шиллинг, можно было доехать до нижнего Манхэттена. Но лезть в душную тесную коробку ради грошовой экономии… Август был жарким, и пассажиры благоухали не меньше, чем улицы их города. Так что Солано предпочитал дойти до Бродвея, поймать кэб и отдать полдоллара здешнему таксисту. А по пути можно было подумать.

Дела двигались.

У Солано изначально было три плана. План максимум — получить доступ к большим деньгам и большому машиностроению. И этот вариант имел все возможности реализоваться усилиями Тейлора и Койта. Солано, как акционер и соучредитель, со временем получит возможность дублировать в Парагвай самое современное на сегодняшний день производство, которое он же и поможет создать на американской почве. Более того, он получит возможность стажировать парагвайцев на предприятиях в США и на строительстве железных дорог. Надо растить собственные кадры инженеров и мастеров. Иначе как избавиться от зависимости и отсталости?