Язык гуарани очень легко порождал составные слова. В этом он не уступал русскому с его «самогонами» и «вертолётами». И слово «Татаканьы» образовывалось из «Тата» — огонь, и «Каньы» — скрытый. По смыслу было подходяще.

— Вы видели водопады? — риторически вопросил Солано. — Большая река обрушивается с высоты, заставляя дрожать землю. Кажется, что нет силы, способной обуздать эту стихию. Но умелые люди могут отвести небольшой ручей в сторону и заставить его вращать мельничное колесо. И вот уже небольшая управляемая доля могучего потока перетирает зерно для лепёшек. Так и электричество. Его природное могучее проявление вы все видели. Это ослепительные молнии, вызывающие гром и освещающие всё вокруг. Кто может овладеть такой необузданной мощью? Бог? Нет. Обычные люди. Такие как вы. Я вам сейчас покажу как. Рамон, опусти штору.

Пока гаучо затемнял комнату, Солано установил на стол первую в этом мире лампу накаливания, которую он изготовил для этой лекции. Заморачиваться с вакуумом он не стал. Просто в колбу кинул кусочек мела и капнул соляной кислоты. Углекислый газ вытеснил воздух из сосуда, и, когда реакция стала затухать, Солано заткнул колбу резиновой пробкой, в которую уже была вставлена проволочная конструкция, удерживающая натянутой тончайшую платиновую нить.

Солано сначала собирался пойти по пути Лодыгина и карбонизировать хлопчатые нити. Но как оказалось, тонкую платиновую проволоку, вытянутую по методу Волластона, можно было просто купить. Он выяснил это у Соломона Левенталя, когда обсуждал с ним будущий подарок парагвайской делегации президенту США (1).

Платиновые нити продавались разных диаметров, и у Левенталя как раз лежал без применения самый тонкий из набора, толщиной в человеческий волос. По утверждениям британской фирмы-изготовителя, диаметр проволоки был «один поинт», то есть один «пункт» — сотая часть дюйма. В системе СИ это соответствовало 0,254 мм и было достаточно для электрической лампочки, но слишком много для желаемого Солано вакуумного триода. Впрочем путь решения проблемы был, и Левенталь клятвенно пообещал сделать проволочку в десять раз тоньше. За соответствующее вознаграждение, разумеется.

— Молния освещает всё вокруг на короткий миг. Но зачем нам такой свет? Нам нужен свет не слишком яркий и надолго. Примерно вот так…

С этими словами Солано замкнул ключ на самодельном реостате. Он был необходим, ибо генератор выдавал пять вольт — слишком большое напряжение для тонкой нити.

Кстати, нейзильбер, из которого был навит реостат, тоже свободно продавался. И узнал Солано об этом от того же Левенталя. Правда, тот с презрением заявил, что: «с такой дешёвкой не работает». Но указал лавку на Перл-стрит, в которой «немецкое серебро» и было куплено.

Нить накалилась и засияла, освещая кабинет электрическим светом, осветив лица удивлённых индейцев. Впрочем, креолы и метисы тоже сидели поражённые.

— Как видите, в этой лампе ничего не сгорает. Но она светится. Потому что это маленькая молния, пойманная в банку.

Он отсоединил одну из клемм от лампы, отчего она погасла, и коснулся второй клеммы. Разумеется, короткое замыкание вызвало вспышку.

— Молнией тоже можно освещать, но лампой удобнее, — произнёс Солано и добавил: — Рамон, открой окно.

Когда солнце опять осветило офис, Солано продолжил.

— Не только свет можно передавать по проводам, но и слова. Вас наверняка учили, как разведчики с помощью огонька свечи подают сигнал в ночи для отряда. Но если вдруг надо передать информацию, для которой не было заранее оговорённого сигнала. Как это делать?

Солано задал вопрос и выжидательно уставился на гуарани. Фелипе хотел было сказать, но Солано осадил его жестом.

— Не знаете? Я вам покажу.

Он подошёл к висящему на стене плакату, на котором была нарисована таблица азбуки Морзе для испанского языка. После объяснения, что означают значки, Солано попросил сеньора Рамиреса принять сообщение с лампочки. Работая ключом, Солано заставлял её мигать азбукой Морзе, а Рамирес зарисовывал на листке точки и тире, располагая буквы в столбик. Когда передача закончилась, он стал подставлять буквы к коду, ориентируясь по плакату, и в конце концов прочитал:

— «Парагвай». Здесь было слово «Парагвай»!

Удивлённые гуарани зашумели в восхищении.

— Именно так. Это называется телеграф. Он сейчас разрабатывается господином Морзе недалеко отсюда. Очень скоро линии передачи слов свяжут города и страны. Сообщения можно будет передавать почти мгновенно на огромные расстояния. Надо ли вам объяснять, как это важно для нашей родины — уметь делать то же самое? И именно вы будете первыми. Поэтому забываем пока о возвращении домой и начинаем усердно учиться, чтобы стать для Родины незаменимыми и ценными специалистами.

— Сеньор Дебс, — смущённо возразил один из гаучо, — но мы не знаем испанского. И писать тут никто не умеет.

— Именно с этого мы и начнём, — кивнул Солано. — Но мы не будем учить испанский. Наш родной язык точно так же можно записывать буквами и передавать по проводам. Я научу вас этому (2).

Попав в прошлое, Долов был в плену иллюзии, навеянной свидетельствами очевидцев правления Хосе Франсии. Дескать, кровавый диктатор добился поголовной грамотности в Парагвае. Отсюда у Солано не было даже мысли что-то делать с языком гуарани. И в планах для отца он ничего на этот счёт не оставлял, рассчитывая на знание всеми испанского.

Но поговорив с Рамиресом и его солдатами, выяснилось, что подавляющее число парагвайцев испанского не знают и в школах учились весьма условно. Нормальные школы с учебниками и уроками чистописания существовали в посёлках, окружавших города, а в лесных деревнях ни то что школ порой не было. Лесные гуарани даже прав гражданства не имели и в статистику, как население государства не попадали. Впрочем, и государственное тягло на них распространялось лишь косвенно.

По мнению Рамиреса, только один из десяти парагвайцев умел читать и писать. Ещё один знал испанский устно и мог на нём изъясняться. Остальные восемь из десяти говорили только на гуарани. К чему даже метисы и креолы приспособились, выучив этот язык. Казалось бы, сама судьба намекает развивать его как государственный и официальный. Но к этому пришли далеко не сразу.

Азбуку для гуарани придумали ещё отцы-иезуиты, но с разгромом редукций это знание оказалось практически утерянным. Франсия и Лопесы делали упор на испанский. Когда пришло время снова создавать азбуку гуарани, её делали практически с нуля, и это произошло в середине двадцатого века. Впрочем, далеко не сразу новая азбука и грамматика были приняты. Дебаты, споры и изменения шли до девяностых годов.

Когда Иван Долов начал изучать этот язык, канон уже был сформулирован. И теперь он с чистым сердцем обогащал язык индейцев гуарани их же письменностью.

К счастью, Уолтер Хант изготовил, наконец, несколько комплектов мимеографа, и учебные пособия, написанные от руки, стало возможным без особого труда копировать. Солано подчерпнул в своей памяти методички, по которым сам учился, творчески их переработал и теперь наблюдал старательно занятый прописями класс. Посреди здоровых парней гуарани сидела Анна и, высунув кончик языка от усердия, делала то же самое.

Девушка в Нью-Йорке маялась от безделья, когда Солано перестал уделять ей внимание, полностью погрузившись в работу и подготовку электротехнической лаборатории. Выпытав от гаучо, что именно происходит, она категорически потребовала научить её парагвайскому языку.

Солано был не против, но времени у него на это не было. (Даже ночью.) Поэтому учителями у квартеронки стали те же самые болтливые гаучо. И дело быстро пошло на лад.

Присутствие девушки, конечно, отвлекало индейцев, но и подстёгивало их рвение. Парням было обидно, что науку письменного языка какая-то не вполне человек осваивает гораздо быстрее, чем они.

Бедолаги.

Девушка, знающая нотную грамоту и три языка, имела перед ними абсолютно непреодолимое преимущество. И вскоре она стала помогать самым тугим ученикам, попутно изучая разговорную речь.