Занятия чистописанием были не единственным, чем занимались на Уотер-стрит. Они чередовались с практическими занятиями и лекциями с демонстрацией опытов. Солано укладывал в голову аудитории понятия электрического тока, омической нагрузки и напряжения, беззастенчиво пользуясь водяными аналогиями. Разумеется, он знал, что аналогия некорректна, но на предполагаемый у учеников уровень знаний её было достаточно (3).

На практических занятиях гуарани наматывали катушки индуктивности, резисторы, собирали конденсаторы из фольги и бумаги. Солано контролировал процесс и внимательно высматривал тех, у кого всё в порядке с мелкой моторикой. Таковых оказалось не больше четверти.

Перенимали гуарани и работу, которую до сих пор выполняли слесари. На четвёртом этаже стояли ряды гальванических ванн, в которых покрывалась цинком проволока для вешалочного бизнеса, очищалась электролизом грязная медь от старых корабельных обшивок, превращаясь в чистую электротехническую.

Ещё до отъезда на встречу с Уэбстером Солано составил регламент, и слесари ему следовали. Но теперь потихоньку, с помощью Рамона и Фелипе, передавали часть самых рутинных обязанностей новичкам.

Кроме того, с гуарани занимался стеклодув из числа тех мастеров, которые подписали контракт с Парагваем. До отправки время ещё было. Бо́льшая часть экспедиции всё ещё собиралась, самостоятельно добираясь до Нью-Йорка. А стеклодув, пользуясь кузнечным горном на Уотер-стрит, 244, охотно показывал базовые навыки работы.

Для целей Солано стеклодув изготовил и несколько десятков ртутных вакуумных насосов. Ничего сложного в них не было, кроме очень тонкого и длинного капилляра, по которому будет капать ртуть, захватывая с собой порции воздуха (4).

— Мистер Дебс, — Мордехай Розенблюм поймал Солано в паузу между его занятиями. — Вы как-то обещали премию, если я вам найду специалиста по производству пороха, потенциально готового к переезду в Парагвай.

— Да! Неужели нашёл? У дюпонов или у Хазарда?

Вскинулся Солано. Он действительно поставил такую задачу Розенблюму, но не особо надеялся на успех. Все пороховые предприятия, которые он посетил, процветали, и ключевые работники на них не нуждались в переменах.

— Ни там, ни там. Это маленькое семейное предприятие в Кентукки. Текущий владелец, Александр Маккой, унаследовал его от отца. Оно сейчас переживает не лучшие времена. Маккой взял заём в банке под залог недвижимости и пятерых рабов.

— Рабов? — удивился Солано.

— Ну да, — пожал плечами Розенблюм. — Так пишет мой родственник из Луисвилля. Возможно, у вас получится убедить владельца принять ваше предложение.

— Подробности?

Исписанный листок бумаги перешёл в руки Солано, и тот вчитался в мелкий текст. Чем больше он читал, тем сильнее на его лице проступала дьявольская ухмылка.

— Ну что же, Мордехай. Если дело выгорит, то премия тебе гарантирована.

— Ты как относишься к рабству? — озадачил Солано чуть позже Алана Пинкертона.

— Резко отрицательно, сэр. А к чему этот вопрос?

— Тебе придётся совершить одно доброе дело, Алан. Поедешь в Кентукки и сделаешь следующее…

Александр Маккой редко улыбался с тех пор, как умер отец. Ровно год назад заботы о семейном бизнесе упали на его плечи, и былой энтузиазм уже испарился без следа. Концы с концами едва сходились. Конкуренция пороховых заводов с побережья оставляла его почти без прибыли. Старые источники селитры за годы работы истощились. Новые находились очень далеко, и расходы на добычу и доставку тяжким бременем ложились на бюджет.

Кроме того, полноводный ручей, когда-то крутивший мельницу, пересох и уже не справлялся с тяжёлыми пестами, которыми измельчались сера и уголь. Пришлось использовать лошадей и для этого купить недешёвые приводные механизмы. И так во всём.

А на иждивении у Маккоя было два младших брата и четыре младших сестры. Старшей сестре Элис уже нетерпелось выйти замуж, но Александр практически ничего не мог выделить ей в качестве приданого, кроме старых вещей. И это его угнетало.

Единственное утешение он находил в церкви. В Лексингтоне существовал маленький католический приход для местных ирландцев, и Маккои всей семьёй каждое воскресенье отправлялись туда, дабы очистить душу и пообщаться с единоверцами.

Это воскресенье началось так же благостно, как и предыдущие, но вот после полудня Александра ждал тяжелейший удар. По возвращении он не нашёл никого из двух своих чернокожих семейных пар. Они исчезли вместе со своими вещами. К косяку двери была приколочена аболиционистская листовка: «ОТПУСТИ НАРОД МОЙ» от Американского антирабовладельческого общества.

Разгневанный Маккой тут же бросился поднимать местный патруль и оповестил мирового судью. Старик-судья посочувствовал несчастью Александра и посоветовал, если за день беглецов не поймают, подать объявления в газеты в понедельник.

— И не только у нас, парень, — добавил он. — В Огайо тоже. Но там надо награду обещать, чтобы местные почесались ловить твоих рабов.

«Какая награда! — взвыл в душе Маккой. — Откуда деньги! Опять кредитные деньги тратить. Хоть бы быстро поймали…»

Увы. День проходил за днём, а о беглецах никаких новостей не было. Только один за другим приходили охотники за рабами и предлагали свои недешёвые услуги.

Через две недели мелькнул след беглецов, и стало понятно, что их уже не вернуть. Похожую по описанию группу чернокожих видели на пароходе, уплывающем в Канаду. С ними были люди, связанные с аболиционистами, и у всех негров при себе были вполне достоверные документы.

Декабрь выдался студёным, каким он редко бывает в Кентукки. Лёд сковал не только пруд, но и всякую надежду на заработок. Пороховая мельница давно уже стояла без работы, и в этот момент последовал очередной удар, которого так боялся Александр. Банк потребовал возвращения кредита в связи с утратой залога. Те самые рабы входили в число имущества, под которое Маккой одалживал деньги на расширение дела.

Уныние опустилось на семью. Младшие перестали игриво спрашивать Элис про свадьбу, понимая, что та явно откладывается. Александр и до этого постоянно искал варианты заработка, а теперь уже начал подумывать о распродаже инвентаря. Два отличных чугунных котла, жернова, бочки, вальцы и прочее. Но на столь специфичный товар в Кентукки покупателей не было. Все его конкуренты по пороховому бизнесу закрылись ещё в панику 1837 года.

Пресса тоже не сулила ничего хорошего. Почти каждую неделю то в одной газете, то в другой стали мелькать статьи, пропитанные ненавистью к католической церкви и её пастве. Движение религиозной нетерпимости, начавшееся на побережье, добралось, наконец, и до Кентукки.

И в момент самого чёрного отчаяния, 25 декабря 1842 года, в свой день рождения, господь проявил свою милость. На пороге большого дома семейства Маккоев появился невзрачный человек иудейской внешности и передал главе семейства пакет.

Под внешней грубой обёрткой скрывался конверт из плотной кремовой бумаги с красиво написанным нью-йоркским обратным адресом. Коричневая сургучная печать была украшена красно-бело-синим шнуром.

Текст, к удивлению Александра, был оттиснут типографским способом на листе дорогой веленевой бумаги. Он гласил:

Господину Александру Маккою

Округ Фейетт, близ Лексингтона

Штат Кентукки

Сэр,

Позвольте обратиться к Вам с предложением, имеющим важное значение как для республики Парагвайской, так и, надеюсь, для Вашего благополучия.

Ваша пороховая мельница, просуществовавшая уже полвека, пользуется в Кентукки столь высокой репутацией, что сие само по себе служит лучшим свидетельством Вашего искусства в изготовлении мушкетного и прочих сортов пороха. Таковое признание со стороны Ваших сограждан не может остаться незамеченным теми, кто ищет настоящего мастера в этом деле.