С рассветом карета достигла Хобокена и встала в очередь на переправу через Гудзон. Ещё полтора часа — и она без следа растворилась на улицах Нью-Йорка.

Шериф сидел за столом покойного и морщил лоб: «Убийство это или самоубийство»?

Доктор, который на месте преступления появился первым, ибо жил рядом, уже тщательно осмотрел тело покойного. Он был уверен, что старик повесился сам.

— Странгуляционная борозда типичная, — комментировал врач, — идёт косо вверх к узлу. Она выше адамова яблока. Так что причиной смерти была именно эта петля.

Врач указал на верёвку, свисающую с люстры.

— Его могли сунуть в петлю и повесить, — возразил шериф.

— Тогда на теле остались бы следы фиксации или борьбы. Но я не нашёл никаких следов от верёвок или синяков, кроме старческих пигментных пятен. Сложно предположить, что мистер Уитли повесился бы без принуждения. Если бы сам этого не хотел.

И доктор кивнул на стол, где всё ещё лежал листок предсмертной записки, прикрытый от любопытствующих газетой. Шериф встал из-за стола и прошёлся по кабинету.

Ему не хватало аргументов для версии об убийстве, кроме двух — свидетельства экономки и исчезновения оригинала записки. Но свидетельство было абсолютно бесполезным. Кто угодно мог нарядиться нечистью. Вчера как раз ирландцы праздновали свой Хэллоуин, а по их поверьям в эту ночь нечисть проникает на землю. Некоторые рядятся в чудищ.

«Дурацкая традиция, — мысленно сплюнул шериф. — Понаехали тут…»

— Шеф, — вбежал его помощник, — там мэр приехал с господином Кольтом.

Служитель закона поспешил наружу, дабы продемонстрировать почтительность двум хозяевам города — публичному и теневому. Старики шагали по дорожке, о чём-то переговариваясь. Заметив шерифа, они небрежно ответили на его приветствие, и мэр сразу потребовал:

— Где записка? Показывай.

Они прошли в кабинет, и глава города уселся за стол и принялся читать. Текст гласил:

Я, Уильям Прескотт Уитни, находясь в полном здравии ума и твёрдой памяти, сим объявляю всем, кого оставляю на сём свете, что мерзости мои переполнили чашу терпения Всемогущего Господа, и Он в милости Своей призывает меня пред Высокий Суд Свой.

Не имея дерзости противиться воле Творца и Владыки всего видимого и невидимого, ухожу я к Престолу Его, терзаемый нестерпимыми муками раскаяния, кои на сём листе бумаги постараюсь хотя бы отчасти излить.

Жизнь моя, некогда посвящённая служению правосудию и высоким идеалам юности, давно свернула на стезю греха и порока, и к нынешним сединам моим я обратился в законченного злодея. Молитвы и стенания сотен душ, обиженных моим несправедливым судом, слёзы невинно осуждённых и стоны опороченных дев наконец достигли слуха Господня, и Он, в долготерпении Своём иссякшем, более не ждёт от меня покаяния.

Крайним моим злодеянием стала преступная несправедливость в деле ружейного завода Колта. Сообщники мои — Джон Эблерс и шериф города — также стоят под карающим мечом Господним, как и я. Но у них ещё есть шанс на истинное раскаяние, о чём смиренно молю их в сих строках. О том же молю своих высокопоставленных друзей, ибо к краю бездны стоят они гораздо ближе, нежели мнят.

Время моё истекло.

Прошу молиться о грешной душе моей, обречённой на вечные муки ада, ибо нет мне прощения во веки веков.

Живите со страхом Божиим в сердце вашем.

Уильям Прескотт Уитни.

Тридцать первого октября 1842 года.

Мэр прочитал текст и повертел в руках листок, прежде чем передать его Розуэллу Кольту.

— Это копия, — констатировал он. — Где оригинал?

Он уставился на шерифа.

Тот начал оправдываться:

— На столе никто ничего не трогал. Лежал только этот текст и лист копирки.

Мэр взял указанный лист угольной бумаги и посмотрел его на просвет. Там был виден тот же текст.

— Не морочьте мне голову. Кто украл оригинал? — повысил голос мэр. — Вы всех допросили?

— Да! И обыскали весь дом.

— Ищите лучше. Осмотрите всех до нижнего белья.

На плечо мэра легла рука с дорогим перстнем на пальце.

— Не кипятись. Шериф свою работу знает. Думай, как нам теперь подать эту смерть.

— Как — как… Самоубийство, разумеется. На почве пристрастия к алкоголю. Допился наш судья до белой горячки — и всё. И никаких записок не было. А если что-то в газетах появится, объявим фальшивкой и найдём того, кто оригинал украл. Из-под земли достанем.

Он стукнул по столу кулаком и смял копирку, испачкав пальцы.

Шила в мешке не утаишь. Смерть судьи быстро стала одной из популярных городских легенд Патерсона. Многие видели улетающий в небо огонёк. Экономка, конечно же, всем рассказывала о толпе чертей в доме. Да и слухи о тексте предсмертной записки гуляли от уха к уху, искажаясь и перевираясь многократно. Ибо мало кто читал её истинный текст.

Одним из них был Джон Эблерс.

На следующий день в своей почте он обнаружил анонимное отправление, в котором сухо и коротко оповещалось о самоубийстве судьи и о его последних словах. Новость Эблерса изрядно ошарашила. Уитли не производил впечатление человека, уставшего от жизни. А уж текст вообще за милю пах религиозным помешательством, чего за судьёй не наблюдалось.

Эблерс поторопился в Патерсон, чтобы узнать о происходящем побольше. Там в него, как клещ, вцепился шериф. Анонимное письмо он чуть ли не обнюхал и убежал с ним к мэру города. Вскоре и самого Эблерса призвали к градоначальнику.

— Двух мнений быть не может, — заявил мэр. — Это всё из-за вашей сделки по оружейному заводу началось. Шериф, что это за Дебс такой? Он же у тебя сидел несколько дней. Так?

— Да, шеф. Но я ещё не наводил о нём справки, — уклонился от ответа шериф. — Известно точно, что водит компанию с Сэмом Кольтом. Тот сам приезжал из Нью-Йорка вытаскивать Дебса из камеры. И ещё могу сказать, что дерётся он на славу.

— Узнай о нём всё. Выясни, кто его патрон. С кем он водится. Нам бы не вляпаться во что-то большее, — мэр побарабанил пальцами по столу. — Не дай бог он из демократов. Тут такая волна грязи может подняться, что многих смоет.

Мэр обратил внимание на Эблерса.

— Вы… — его палец почти упёрся в грудь делец, — делайте что хотите, но нам скандал не нужен. Я сейчас не только своё мнение говорю, но и мистера Розуэлла Кольта. Понятно?

Эблерс сглотнул и кивнул, соглашаясь.

Вышел он из кабинета вместе с шерифом.

— Дебс. Дебс. Дебс. Где-то я слышал эту фамилию, — бубнил вполголоса шериф. — Что-то в прессе было летом.

Он потёр виски, уставившись в пол.

— А! Вспомнил. — вскинулся он спустя минуту. — Юджин Дебс! Подъём со дна Гудзона затонувшего корабля. Он, кажется, изобрёл костюм для подводных работ. Вроде бы начальник Нью-Йоркской таможни теперь у него в лучших друзьях.

Шериф был доволен своей отличной памятью, а вот Эблерс несколько приуныл. У таинственного оппонента проступали контуры весомых внутригородских связей.

Через два дня на почту Эблерса пришло очередное анонимное письмо, в котором обнаружилась одинокая газетная страница. В ней некий человек из Хакенсака рассказывал свою историю о том, как судья Уитли в 1833 году разорил его бизнес своим решением в пользу мошенника, обманом завладевшего его товаром. Как выбирался этот человек из финансовой ямы, в которой оказался в одночасье, и как он был рад узнать, что справедливость, наконец, восторжествовала и сам дьявол явился по душу судьи.

Розыск информации в Нью-Йорке не принёс Эблерсу утешения. В городской управе Дебса запомнили как человека, выкупившего всё имущество обанкротившегося Майрона Стенли, а потом в одиночку убившего полдюжины налётчиков на пирсах. Конечно же, из пистолетов мистера Кольта.