Журнал «Родина», 1995 год, N 7

Глава 2

СТРЕЛЯЮЩИЙ ВЕЛОСИПЕДИСТ

Утром тридцатого августа 1918 года из подъезда дома в Саперном переулке вышел молодой человек в спортивной кожаной тужурке и фуражке военного образца. Он вел велосипед.

Сделав с десяток шагов, юноша ловко вскочил в седло и заработал педалями.

Велосипедист ехал по направлению к площади Зимнего дворца. Поравнявшись с домом номер шесть, остановился. Велосипед прислонил к стене у входа, а сам, ощупав револьвер в кармане тужурки, вошел в здание.

Дом номер шесть на Дворцовой площади пользовался дурной славой — там размещались Комиссариат внутренних дел Северной коммуны и Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией. Ясное дело, жители города туда добровольно не ходили.

Молодой человек пришел без всякого принуждения. Спросив у швейцара, принимает ли товарищ Урицкий, юноша услышал, что тот еще не прибыл.

Ощущая приятную тяжесть револьвера в кармане, велосипедист сел на подоконник, ожидая прибытия автомобиля с важным седоком.

УТРО ТЕРРОРИСТА

О чем думал юноша, напряженно прислушивавшийся к проникавшему через оконное стекло шуму улицы, пытаясь различить среди разнообразных звуков приближающиеся обороты автомобильного мотора?

Наверное, мы об этом не узнаем никогда.

Известны лишь подробности последнего утра, которое молодой человек, сидевший у окна в ожидании председателя Петроградской ЧК, провел перед тем, как приехать в мрачное здание на Дворцовой площади.

Последние дни он не ночевал дома. Впрочем, так делали многие. Почти половина мужчин столицы с наступлением сумерек покидали свои квартиры и искали более безопасное убежище — аресты производились преимущественно по ночам.

Накануне, двадцать девятого августа, он пришел домой, как всегда, под вечер и, как всегда, голодный. Мать покормила его. После трапезы он обычно читал что-нибудь сестре вслух — это стало многолетней привычкой еще с детских лет. Нередко менялись ролями, и тогда сестра брала в руки любимую книгу. Последнее время это был модный тогда Шницлер, один из томов которого был ими недочитан.

Едва сестра раскрыла незаконченную книгу, как брат нетерпеливо остановил ее:

— Подожди. Есть другая.

Он подошел к книжному шкафу и взял с полки томик французского издания «Графа Монте-Кристо».

— Ты что? — удивилась сестра.

Не обращая внимания на ее протесты, брат раскрыл облюбованную книгу и начал читать… с середины. Возможно, это была случайность, говорила она потом на допросе, но в комнате зазвучали именно те страницы, где описывалось политическое убийство, которое совершил в молодости старый бонапартист, дед одной из героинь знаменитого романа.

Устав читать вслух, он еще какое-то время оставался наедине с увлекательной книгой. А потом, когда совсем стемнело, покинул дом. Ночевал, как всегда, вне его стен.

Рано утром тридцатого августа пришел к родителям. Попил чаю, позавтракал. Часов в девять постучал в комнату отца, которому нездоровилось — по этой причине он не находился на службе.

Предложение сына сыграть в шахматы несколько удивило отца — в столь раннее время? Однако перечить не стал.

Отвечая потом на вопросы следователя, отец молодого человека отметил, что игра была напряженной. Складывалось ощущение, что сын очень старался выиграть. Не исключено: с этой шахматной партией он связывал нечто весьма важное. Может быть, успех своего дела.

Однако партию сын проиграл, и было видно, что это его очень расстроило. Отец, видя такое открытое огорчение, предложил сыграть еще раз. Сын взглянул на часы и отказался.

После чего простился и вышел из комнаты. Больше они с отцом не виделись. Сестре «повезло» больше: когда ее арестовали и поместили в тюрьму на Гороховой, из окна своей камеры она увидела брата, которого вели под конвоем на очередной допрос.

Ее брата звали Леонидом. Их фамилия была Каннегисер.

ИМЕНИТЫЙ СЕДОК

Народный комиссар внутренних дел Северной коммуны, председатель Петроградской ЧК Моисей Соломонович Урицкий жил на Васильевском острове в большой многокомнатной квартире. К месту службы на Дворцовую площадь его доставляли в автомобиле из бывшего царского гаража.

Должность Урицкого была министерской, и это поняла даже самая бестолковая и ошеломленная новыми порядками часть прислуги императорских дворцов. Царский автомобиль с наркомом обычно останавливался у подъезда, находившегося посредине той половины полукруглого дворца, которая шла от арки к Миллионной улице. До Октябрьского переворота этим подъездом пользовались министры, генералы, дипломаты, и потому старик-швейцар, прослуживший у подъемной машины, как тогда называли лифт, почти четверть века, почтительно называл Урицкого «ваше превосходительство».

Правда, новое «превосходительство» ни осанкой, ни породистостью не выделялось. Нарком Урицкий был невысокого роста, имел кривые болезненные ноги, ходил по-утиному, переваливаясь. В отличие от бородатых и усатых коллег никакой растительности на лице не отращивал. Прическа — смазанный бриолином аккуратный проборчик — словно у трактирного слуги.

Внешность бывает обманчивой, в чем старик-швейцар много раз убеждался. Он знал, какой неограниченной властью обладает этот коротконогий человек. Что же касается самого наркома, то угодливое «ваше превосходительство» ласкало слух, хотя он для виду при этом досадливо морщился — мол, старых людей уже не перевоспитаешь…

О чем думал этот перетянутый скрипучими ремнями человек в свое последнее утро, когда ехал с Васильевского острова навстречу револьверной пуле? Как и в случае с его убийцей, мы, наверное, об этом тоже никогда не узнаем. Не исключено, что мысли именитого седока витали вокруг предстоявшей отставки. В эмигрантской литературе много писали, что Урицкий за несколько дней до своего убийства подал прошение об освобождении от занимаемой должности. Мол, служба в ЧК начала тяготить его, и он, от природы не жестокий, а скорее даже сентиментальный, решил сменить сферу деятельности.

Почему же тогда он согласился стать главой Чрезвычайной комиссии? Известный эмигрантский писатель Марк Алданов приводит такое объяснение одного видного меньшевика: поздно примкнув к большевистскому движению, Урицкий чувствовал себя виноватым перед революцией и за свою вину наказал себя тяжким крестом Чрезвычайной комиссии.

Для других дел он был непригоден. Воевать не любил, ораторствовать не умел. Поэтому партия и предложила ему пост председателя ЧК. А поскольку к большевикам он примкнул совсем недавно, воля их партии была для него законом.

Наверное, на решение об отставке повлиял и разгул стихии в районах города. Педантичному председателю ЧК хотелось упорядочить террор, то есть добиться того, чтобы приговоренные проходили как «входящие» и «исходящие», чтобы жертвы не расстреливались без бумажных формальностей.

Если Урицкий действительно был не самым жестоким из чекистов, да к тому же и подал заявление об уходе со своего поста, то тем более странным и непонятным выглядит решение о его физическом устранении путем организации террористического акта.