— Затем, чтоб было куда вернуться. Не ей — тем, кого угнали. Ей самой уже не надо, она и не уходила.

Шилов вернулся перед ужином.

Я его увидел издалека: он шёл от оврага между печами, медленно, и руки у него болтались. Не несли ничего, не придерживали ничего за пазухой. Просто болтались. Сидор на спине висел плоский, как спущенный мяч.

Я встал. Рядом встал Клюев. Гринюк отложил брусок. Вокруг колодца стало тихо, как бывает на позиции, когда замолкает свой пулемёт и никто не понимает почему.

Шилов подошёл, сел на сруб и посмотрел на печи.

— А где? — не выдержал Пыжов.

— Нету.

Взвод выпал в осадок. Мы видели Шилова всяким: мокрым, раненым, пропавшим без вести, конвоируемым артиллеристами за ведро. Пустым — ни разу. Шилов уходил и возвращался. Между этими двумя точками всегда появлялся какой-нибудь предмет. Это был не талант даже, а закон природы, вроде силы тяжести. И вот этот закон сейчас сидел на срубе и не работал.

Клюев молча положил ему ладонь на лоб.

— Холодный, — доложил он растерянно.

— Я здоровый, — огрызнулся Шилов. — Я всё облазил. Сорок дворов. Погреба — пустые. Ямы — пустые. В бане смотрел, за баней смотрел, под баней смотрел. Колодец у школы — пустой, я туда на верёвке лазил. Даже гвоздя нет! Гвоздя, Федь!

Гринюк порылся в кармане, достал гвоздь, прямой, хороший, и протянул ему.

— На.

Шилов взял, посмотрел и вернул обратно.

— Это не найденный. Это подаренный. Не считается.

Гринюк кивнул, убрал гвоздь. Спорить тут было не о чем: разница между найденным и подаренным у них в хозяйстве была примерно как между трофеем и пайком.

— Может, записать? — осторожно предложил Калужский. — «Произведён поиск, имущества не обнаружено». Для порядка.

— Не надо записывать, — Шилов посмотрел на него с такой тоской, что Калужский убрал карандаш сам. — Ещё не хватало, чтоб это где-нибудь лежало.

Степаныч вынес ему котелок раньше всех, с горкой, как раненому. Шилов ел молча, что тоже было тревожно: за едой он обычно рассказывал, где и что видел, и через пять минут у взвода был план на следующий день. Сейчас он просто ел.

Рахим сел рядом и протянул ему морковку. Мытую. Шилов посмотрел на морковку, на Рахима и взял.

— Это тоже подаренное, — буркнул он. — Но хотя бы витамин.

Объяснила всё Дарья. Она как раз пришла к колодцу за второй водой и услышала, про что разговор.

— Так они до вас искали, — сообщила она, ни к кому особенно не обращаясь. — Неделю. С мешками, с подводами. Все погреба вскрыли, все ямы. Чего не увезли — пожгли.

Шилов медленно поднял голову.

— Неделю?

— Неделю.

— Я б за день управился. — Презрение в голосе у Шилова было горькое, профессиональное. Он подумал и добавил: — А картошку, между прочим, копать не умеют. Там половина в земле.

Рахим рядом кивнул. Он это ещё днём показывал.

Я смотрел на Шилова и думал, что этот его провал на самом деле тревожнее любого обстрела. Обстрел — дело понятное. А тут выяснилось, что немец научился уходить так, чтобы после него не оставалось ничего. Ни гвоздя, ни дома, ни людей. Год назад он отступал и бросал склады, и Шилов там был как рыба в воде. А теперь он отступал по плану, с мешками, и выгребал за собой всё до дна. Я знал, как это называется, и знал, что дальше будет хуже: впереди были города, где так же уйдут. Только объяснять это было некому, да и незачем.

— Вась, — позвал я. — Ты не проиграл. Ты просто опоздал. Тут до тебя работали.

— Кто? Они? — Шилов презрительно махнул в сторону таблички. — Какая это работа? Это ж грабёж. Работа — это когда все довольны.

Взвод выдохнул, и Клюев заржал первым. Если Шилов начал формулировать, значит, живой.

Ужин Степаныч усилил выкопанными Рахимом и другими витаминами: морковь, лук, свёкла, укроп поверх каши. Батальон учуял его ещё до закладки. Пахло не армией, а домом, и от этого у людей делались странные лица: вроде едят, а смотрят куда-то мимо котелка.

Отдельный котелок понёс Дарье Рахим. Степаныч ему ничего не объяснял, просто сунул в руки и кивнул в сторону землянки. Рахим так же молча отнёс, поставил на камень и уже собрался уйти, но Дарья вылезла и посмотрела на него. Потом на огород за ним, где лебеда была раздвинута ровными проходами. Потом снова на него.

— Хозяйственный, — определила она.

Рахим этого слова не знал. Но интонацию понял, это было видно по тому, как он поправил пилотку.

Вечером, когда батальон уже устраивался по печам — печи грели, их растопили трофейной щепой, и спать возле них было почти как в доме, если не смотреть вверх, — Дарья подошла к колодцу, где я сидел с картой.

— А немец вернётся?

Я ответил не сразу. Отвечать было легко, а вот объяснять, откуда я знаю, было нельзя. Фронт здесь встанет, отползёт немного, упрётся в Ржев и простоит до весны. Но сюда, в Лукино, немец уже не вернётся. Это я знал так же твёрдо, как устройство замка.

— Не вернётся.

— Все так говорили. Прошлой зимой тоже.

— Прошлой зимой меня тут не было.

Она посмотрела на меня, потом кивнула — не то поверила, не то решила, что спорить поздно.

— Ну и ладно.

Ночью Шилов не спал. Я слышал, как он возится у телеги, как шуршит сидором, как уходит в темноту между печами. Я решил, что он пошёл на второй заход, и не стал мешать: у человека профессиональная травма, пусть лечит.

Вернулся он через полчаса. Опять пустой, но на этот раз по-другому. Лёг, накрылся шинелью и сразу уснул.

Утром, когда взвод строился, Дарья вылезла из землянки и остановилась. На камне у входа, рядом с отмытым котелком, лежали кусок мыла, моток ниток с иголкой и спичечный коробок. Мыло было трофейное, из личного шиловского запаса, которым он не делился даже со мной.

Дарья посмотрела на камень, потом на взвод. Шилов стоял в строю и изучал горизонт.

Я не стал ему ничего говорить. За год выяснилось, что Шилов умеет находить. Сегодня выяснилось, что он умеет и оставлять. Просто раньше было негде.

Последним делом перед выходом Гринюк подошёл к столбу с табличкой. Постоял, посмотрел на аккуратные немецкие буквы. Потом поддел табличку штыком, снял, перевернул и прибил обратно чистой стороной наружу. Достал нож и минут десять резал по доске. Буквы вышли угловатые, кривоватые, с засечками: ЛУКИНО.

Он отошёл на три шага, посмотрел на работу, как смотрят на дом с достроенной крышей.

— Криво, — оценил Клюев.

— Не красиво, — согласился Гринюк. — Зато правильно.

Дарья стояла у колодца с ведром и смотрела на табличку. Ничего не сказала. Коза рядом с ней тоже промолчала.

Батальон ушёл на запад по просёлку, и Лукино за спиной быстро превратилось в два ряда труб на пригорке, потом в дымок, потом исчезло.

Я шёл и думал про Саню.

Рожново теперь было в тылу. Не в ближнем, а в глубоком, настоящем, где пашут, где топят бани и где мальчишка, которого я запомнил в разных варежках, сидит при колодце с ротной печатью на назначении. «Хранитель колодца и наблюдатель тыла». Когда мы писали ему эту бумагу, тыл был в двух километрах за спиной, и назначение было почти игрушечное. Теперь между его постом и немцем стояла целая армия, и пост стал самый настоящий.

Интересно, знает ли он, что уже в тылу? Наверное, знает. Он же наблюдатель.

А в Лукине никакой бумаги не осталось. Там остался колодец, женщина с козой и табличка, вырезанная ножом. Назначать Дарью было некому, да ей и не надо. Она при колодце сама, без приказа. Такие люди в назначениях не нуждаются: они и есть тыл.

— Товарищ сержант, — Пыжов пристроился рядом, — а мы туда вернёмся?

— В Лукино? Вряд ли.

— А она там одна будет?

— Не одна. С козой.

Пыжов подумал.

— Коза у неё правильная, — вынес он. — Гуся уделала.

Гусь в корзине на телеге сделал вид, что не слышит, но до самого привала ни на кого не шипел.

Высоту нам показали утром, с опушки, и сразу стало понятно, почему её до сих пор никто не взял.