Он провёл по ним пальцем. Потом посмотрел на меня.

— Доску, значит, не убрали, — произнёс он.

Я кивнул. Прошлой зимой я сказал: партия отложена, доску не убирайте. Гринюк запомнил. И доску не убрал.

А теперь на неё снова садились, только с той стороны за доской сидел уже не один игрок, а целая школа.

Приказы, будучи бедой того или иного плана, по одному не приходят. В середине ноября, во вторник, их пришло два, а к ним в компанию затесалась газета.

Первый был про Векшина. Капитана забирали в штаб полка, помощником начальника штаба по оперативной части. Узнал он о нём накануне вечером и всю ночь, как доложил мне его ординарец, просидел над наставлением с закладками, ничего в нём не читая.

Утром он пришёл прощаться.

Пришёл не в блиндаж, а на участок, и прошёл его весь, от Сельсовета до Бани, как прошёл когда-то в первый раз. Тогда, зимой, он шёл с блокнотом и записывал всё подряд. Теперь блокнот лежал в планшете, а планшет был застёгнут. У Избы ударил звонок, и Векшин шагнул в карман раньше, чем Вожатый успел открыть рот.

— Привычка, — пояснил он, пропуская мимо себя станок. — В штабе полка карманов нет. Буду шагать в стенку, если что-то зазвенит.

Он постоял у сушилки. Оглядел гусей на рукавах и тележку с рупором под брезентом. Повязки с гусём до сих пор держались на его печати. Задержался у гвоздя с вырезками. Потом расстегнул планшет и достал бумагу.

— Последний приказ, который я вам зачитаю, — предупредил он. — Не пугайтесь. Хороший.

Приказ был по полку и короткий. Сержанту Довнару Фёдору Антоновичу присвоить воинское звание «старшина» и назначить старшиной пулемётной роты.

— Представлял я, — добавил Векшин, складывая лист. — Ещё в октябре. Просил лейтенанта, но у вас нет курсов, а без курсов лейтенанта не дают. Дали, что смогли.

Взвод смотрел на меня. Я смотрел на Шилова, потому что знал, что сейчас будет.

Шилов вышел из строя и развернул тряпочку. В тряпочке лежало ровно то, чего не хватало моим петлицам до старшины.

— С четверга? — спросил я.

— Со среды, — поправил Шилов. — Звание старше. Значит, и носить дольше.

Векшин перевёл взгляд с тряпочки на Шилова и спрашивать ничего не стал. За эти месяцы он усвоил, что вопросы к Шилову обходились дороже ответов.

Потом он отвёл меня к брустверу, подальше от взвода.

— Ремез возвращается, — сообщил он вполголоса. — Завтра. Рота снова его. Учтите.

Девять месяцев назад Ремез, уезжая, предупредил меня про Векшина почти теми же словами. Я не удержался:

— Что учесть, товарищ капитан?

— Что он ничего не читает. — Векшин поправил ремень планшета. — Мне в полку рассказали. Он и на курсах ничего не конспектировал. Ходил и смотрел.

Пришлось закусить губу и замаскировать почти вырвавшийся смех вопросом:

— А вы?

— А я теперь буду читать всё, что вы пишете. В штабе полка. Все ваши акты, все принадлежности подвижные, всех птиц сторожевых. — Он глянул на меня почти весело. — Учтите и это.

Он пожал руку мне, Калужскому, Клюеву, который ради такого случая прибежал с Прыща, и, подумав, Пилипчуку. Гусю лапу жать не стал, но у блиндажа задержался: гусь вышел его проводить. Гусь посмотрел на него снизу вверх и не зашипел. Для нашего гуся это было почти объятие.

Векшин ушёл главным ходом, пригибаясь там, где мелел ход. Этому он тоже научился у нас. Наставление он увёз. Я успел заметить, что закладок в нём стало вдвое больше.

Газета на этот раз была фронтовая. Шилов принёс её с торжеством, но уже привычным, без дрожи в руках, и развернул на ящике. На третьей странице, в нижнем углу, стояли три строчки и фотография.

Фотография была та же. Семён за ручками. Только за осень клише стёрлось окончательно, и там, где у Семёна было ухо, теперь было пятно.

— Я же говорил, — тихо заметил Зельцер. — К зиме.

Заметка вышла вдвое короче той, что была в армейской газете. Подвигов в ней не было вообще, ни моих, ни чужих. Было вот что: «Лейтенант Ф. Довнар — мастер кочевого огня. Его пулемётчики не знают поражений. Так держать, товарищи!»

— Лейтенант, — прочитал вслух Пыжов и перевёл взгляд на мои петлицы, где Шилов час назад закрепил новые треугольники.

Калужский взял газету, чтобы вырезать, и задержался. Учётная душа требовала последней сверки.

— В приказе вы с сегодняшнего дня старшина, — доложил он. — А в газете лейтенант. Весной было наоборот: в приказе сержант, в газете ефрейтор. Вы тогда говорили, что надо бы на упреждение.

— Помню.

— Вот. Написали. На упреждение.

Я посмотрел на Семёна с пятном вместо уха.

— В газете я расту быстрее, чем в приказах.

— Газета всегда торопится, — пожал плечами Зельцер. — У неё номер утром уходит, а приказу спешить некуда.

Шилов сделал на дощечке зарубку.

— Три.

Вырезка повисла на гвозде третьей. Рядом висели дивизионка, вырезка из армейской газеты и немецкий гусь на цепи, который шёл вне счёта. Если читать подписи подряд, в нашей стенгазете был один ефрейтор, один сержант, один лейтенант и одна несчастная птица.

— Старшины для комплекта не хватает, — заметил Клюев.

— Считай, что здесь моя фотокарточка, — указал я и строго посмотрел на приготовившихся бойцов. — Про рожу старшины шутить запрещено.

Народ попытался понять, шучу я или нет, не смог и на всякий случай закусил губы.

Вечером я отдал расчёт Фомичёву. Старшине роты за ручками лежать некогда, да и не положено. Фомичёв принял пулемёт, посмотрел на свои руки, как после первого боя, и кивнул.

— Виски не трогай, — напомнил я.

— Не трону. Как было.

Ремез приехал на следующий день к обеду, на подводе с сеном, и слез с неё так, будто отлучался на неделю.

Кубиков в петлицах у него больше не было. Была шпала. Планшет, книжечка в нагрудном кармане и лицо, по которому ничего нельзя было прочитать, остались прежними.

— Товарищ капитан, пулемётная рота…

— Вижу, — остановил он. — Старшина?

— Со вчерашнего дня.

— Поздравляю. — Он оглядел мои петлицы, Шилова у меня за спиной и, кажется, понял про треугольники всё без объяснений. — Где был, не спрашивайте. На курсах. Курсы шли два месяца. Остальное — дорога обратно.

— Мы и не хотели спрашивать, товарищ капитан, — не удержался я.

Ситуацию спас котелок с горкой, своевременно присланный Степанычем.

Калужский уже стоял рядом с описью. Опись за осень выросла вдвое: конка, установка, сушилка, десять досок фондовых, лист наблюдений, прицел оптический, одна штука. Калужский держал её двумя руками, как торт.

— Опись, товарищ капитан.

— Потом, — Ремез даже не протянул руки. — Покажите участок.

И пошёл.

Ремез не спрашивал ничего. Он смотрел, куда люди ставили ноги, где пригибались, откуда носили воду и в каком месте человек, проходя, машинально трогал рукой стенку. Книжечку за весь обход он не достал ни разу.

У Избы ударил звонок. Ремез шагнул в карман. Ему никто ничего не объяснял: он услышал звонок, увидел, как вся траншея разом раздалась по стенкам, и сделал то же самое. По доскам прокатился станок, за ним Вожатый.

— Посторонись, граждане, — объявил Вожатый уже пустому ходу и тут заметил в кармане шпалу. — Извиняюсь, товарищ капитан. Следующая — Баня.

— Мне не Баня. Мне на Прыщ.

— На Прыщ путей нет, — с сожалением развёл руками Вожатый. — Только пешком.

Ремез кивнул ему и пошёл пешком.

На Прыще он пробыл дольше всего. Лёг на обратном скате рядом с Клюевым, долго смотрел поверх бугра на немецкую сторону, на остов полуторки у ручья, на лощину. Потом повернулся к Клюеву.

Клюев лежал рядом по всей форме: младший сержант, командир расчёта. И сиял так, что демаскировал Прыщ.

— Клюев. Карман.

Карман у Клюева действительно оттопыривался. В кармане лежал ивановский кисет. Клюев схватился за карман, покраснел, заправил тесёмку и продолжал сиять. Про карман ему никто не говорил девять месяцев. Он соскучился.