К четырём Кравец увёл своих. Ряды стояли все, потерь не было.

У главного хода он задержался и посмотрел на доски под ногами.

— Мои-то ходят ещё?

— Ходят, — отозвался из темноты Вожатый. — По расписанию.

Часы Коробова я повесил обратно на гвоздь.

Кошелев ввалился в блиндаж вместе с пологом. Полог сорвался с гвоздей и накрыл его до пояса, так что первые слова донеслись из-под брезента:

— Товарищи! Сталинград!

— Отдали⁈ — Пыжов подскочил на нарах.

— Типун тебе, — шикнул Шилов.

Кошелев выпутался из полога, очки у него запотели с мороза, и смотрел он поверх них куда-то в потолок, как человек, которому явилось.

— Наступаем! Прорвали фронт с севера и с юга! По радио передали, «В последний час», я у дежурного в политотделе переписал…

Он сунул листок Зельцеру, который сидел ближе всех, и плюхнулся на нары. На ноги Шилову. Шилов даже не пискнул.

Зельцер читал вслух, медленно, с паузами, как читают приговор, только наоборот. Юго-западнее. Северо-западнее. Продвинулись. Калач.

На слове «Калач» у меня внутри что-то ёкнуло. Эту картинку я знал лучше таблицы умножения: учебник истории за девятый класс, разворот с картой, две синие стрелки сходятся клещами, а посередине кружок. Через день стрелки встретятся. Потом будет зима, будет «Кольцо», будет фельдмаршал в подвале универмага, и всё это я мог бы сейчас рассказать по пунктам, с датами.

Только за спойлеры в моём времени из чата банили, а здесь банит особист. Причём насовсем.

Так что я просто сидел и слушал, как Зельцер дочитывает, и улыбался, как все.

— Живём! — заорал Пыжов и треснулся макушкой о накат.

— Это не у нас, — осадил его Клюев, но сам улыбался до ушей. — Это там.

— Да какая разница где! Немцу-то плохо!

С такой логикой не поспоришь. Гринюк отложил брусок. Калужский достал карту, нашу, участковую, посмотрел на неё с сомнением, как будто Сталинград мог там внезапно обнаружиться, и убрал обратно. Рахим переводил глаза с одного лица на другое, пока не нашёл моё.

— Хорошо?

— Очень хорошо, Рахим.

И он улыбнулся. Зубами. Первый раз за три месяца, я специально запомнил.

Кошелев тем временем отдышался и полез в планшет.

— У меня текст есть! Утверждённый, на этот случай, ещё с октября лежит.

Зельцер взял машинописный лист, пробежал глазами и поджал губы. Этот его жест я уже знал. Так он смотрел на клише с Семёном.

— «Ваша шестая армия обречена. Командование вас предало. Час расплаты близок…» — Зельцер вздохнул. — Товарищ старший лейтенант, это им с лета каждый вечер читают. Они под это засыпают.

— Но теперь-то это правда!

— Вот именно. Жалко правду такими словами портить.

Кошелев открыл рот и снова закрыл. Снял очки. Мы все ждали, что он начнёт их протирать, это у него означало раздумья, но он просто держал очки в руке и моргал на Зельцера.

— Товарищ старший лейтенант, — вмешался я. — Давайте так. Ваш текст — в отчёт. А Зельцеров — в рупор. Отчёт всё равно никто не слушает.

— Довнар!

— Виноват. Читают, но не слушают.

Кошелев посмотрел на меня, на Зельцера, на листок «В последний час» у него в руке.

— Пишите, — сдался он. — Но коротко.

Зельцер писал минут двадцать. Сначала по-немецки, мелко и без помарок, как набирал когда-то в Гомеле. Потом то же самое русскими буквами для Вожатого, и над каждым словом ставил ударения, словно ноты расписывал.

— Перевожу для общего сведения, — предупредил он. — «Немецкие солдаты. Вчера под Сталинградом русские перешли в наступление. Сегодня ваша шестая армия обедает без масла. Завтра без хлеба. Послезавтра ваши генералы будут объяснять, кто виноват. А у нас сегодня суп с картошкой. Откуда картошка, вы знаете».

— А картошка-то при чём? — не понял Пыжов.

— При том, что они лощину помнят. Пусть ещё раз вспомнят.

Вожатый принял листок, пошевелил губами и поднял на Зельцера глаза, полные надежды.

— А «конечную» в конце можно?

Весь блиндаж затих. Месяц Зельцер запрещал «конечную» под страхом лишения ударений, и Вожатый спрашивал каждый раз, как ребёнок про мороженое.

Зельцер подумал.

— Сегодня — нужно, — разрешил он.

Конку выкатили на Избу в сумерках. Доски прихватило морозом, тележка скользила, как по катку, и Вожатый тормозил её за стойку обеими руками, ругаясь шёпотом, но строго по-трамвайному: «Куда прёшь, на повороте…» Рупор поднялся над бруствером. Кошелев лёг у усилителя, я рядом.

— ДОЙЧЕ ЗОЛЬДАТЕН!

Вожатый читал, как всегда, мощно и криво. Гласные у него гуляли сами по себе, но над нейтралкой каждое слово было слышно до последней немецкой траншеи, а сегодня это было главное.

Калужский лежал с немецким прицелом и докладывал вполголоса:

— Не стреляют. Головы торчат. Шесть… восемь. Один каску снял.

— Зачем?

— Не знаю. Может, чтоб лучше слышать.

— Или молится, — предположил Шилов.

Вожатый дочитал про картошку и набрал воздуху.

— КОНЕЧНАЯ.

Одно слово, без пересадок. Даже, кажется, с сочувствием.

С той стороны не прилетело ничего. Ни очереди, ни мины, ни жестяного «РУССКИЙ ДРУГ». Я лежал и ждал Абонента. Сейчас, по всем законам, ему полагалось возмутиться длинно, со ссылками на инстанции. Абонент молчал.

— Звонок? — Вожатый уже держал гвоздь у гильзы.

— Звонок.

Тележка ушла на Баню. Мин на Избу так и не прилетело. Ни вечером, ни ночью. Ракеты висели свои семь минут, гасли, загорались снова, но в этом немецком метрономе впервые за месяц слышалось что-то неуверенное. Будто человек, который считает про себя, сбился и начал заново.

— Пулемётчик Федя?

Голос у «Сирени» сегодня был весёлый. Со вчерашнего вечера весёлые голоса были у всех, даже у Степаныча.

— У аппарата.

— Вас «Берёза-первый». И, пулемётчик Федя… С праздником вас.

— И вас, «Сирень». Вы там тоже не скучайте.

— Мы не скучаем, — она хихикнула. — Нам ваш рыжий снится. Конечная, говорит, конечная… Соединяю.

Щелчок, шорох. Потом знакомый сухой голос, из тех, что всегда звучат так, будто в руке у владельца наставление с закладками:

— Довнар? Векшин.

— Здравия желаю, товарищ капитан. Как штаб полка? Карманов не прорыли ещё?

— Не прорыли. Я дважды шагнул в стенку на звонок, весь отдел смеялся. — Векшин помолчал. — Читаю ваши бумаги. Как обещал. Майор меня вчера спросил, что такое «принадлежность подвижная». Я ответил — собака. Не поверил.

— А вы бы ему про благодарность в приказе.

— Сказал. Он ушёл молча. Думаю, пошёл проверять. — Пауза. — Подписали на Калужского ефрейтора. Передайте: поздно, но с уважением.

— Передам. Он обрадуется. Виду не подаст, но обрадуется.

На линии затрещало. Векшин молчал так долго, что я решил, будто нас разъединили.

— Довнар. Лопаты у вас… летние которые. Сколько осталось?

— Шестьдесят четыре. Остальные в порядке взаимодействия, товарищ капитан. По всей дивизии разошлись.

— Возьмите ещё. Халаты белые на всех. Ленты набить все, с резервом. Глицерин. И людей посчитайте.

— Это к чему, товарищ капитан?

— К зиме, старшина. — Он сделал паузу, и в паузе я услышал всё, что он хотел бы сказать и не мог. — Больше по линии не могу. Сами понимаете.

— Понимаю.

Щелчок.

Я положил трубку. «Сирень» на линии, конечно, всё слышала. Она слышала всё и всегда. Но, судя по тишине в трубке, решила, что это не для девочек с дивизионного.

К зиме, значит.

Про «Марс» я помнил немного, и всё не то, что пригодилось бы. Что такая операция была. Что её лет пятьдесят старались не вспоминать. Что американец написал про неё толстую книжку, а у нас потом в каждой форумной ветке про Ржев до хрипоты спорили, сколько там легло и кто виноват. Название реки помнил. Вазуза. Помнил, что кавалерию туда загнали и выходили потом пешком. Деталей, дат по дням, деревень — ничего. Тогда, на диване, это всё казалось очень далёким.