— Это пулемётчик Федя?

— Он самый.

— Который «стреляйте, куда учили»?

Я не сразу нашёлся, что ответить.

— Откуда вы знаете?

— Да все знают. — Судя по голосу, она улыбнулась. — Мне девочки с дивизионного рассказывали. А им — с армейского. Про гуся вашего тоже знаем. И про собаку, которая донесения носит. И про то, как у вас немцы на «конечную» в плен сдаются.

— Не сдаются. Одного вынули из ямы.

— Ну вот, а у нас говорят — сдаются. Взводами. — Она помолчала. — Соединяю, пулемётчик Федя.

Щелчок. «Берёза» ответила басом.

Я поговорил с «Берёзой» про патроны и про глицерин. Повесил трубку. И долго сидел над аппаратом.

До сих пор я думал, что моя слава ходит по газетам. Газета вышла, её прочитали, её пересказали. Всё понятно. А оказалось, что газета тут ни при чём. Слава ходила по проводам. От коммутатора к коммутатору, от «Сирени» к «Незабудке», от «Незабудки» к «Ромашке», девочками в наушниках, которым в долгие ночные смены было скучно и которые рассказывали друг другу, что слышали. А слышали они всё. Каждый разговор, каждый доклад, каждую шутку. Через них проходила вся армия.

Легенда шла не по бумаге. Легенда шла по линии связи.

И по пути, как по любой линии, в ней копились помехи.

Первую я поймал через два дня.

К нам на участок пришёл связной из соседнего полка — молодой сержант, с пакетом для Векшина. Пакет отдал, а сам присел у Избы покурить. Пыжов, который, как всегда, был рядом и всё хотел знать, спросил его, как у соседей дела.

— Да нормально, — сержант затянулся. — Стоим. Немец кроет, мы кочуем.

— Как — кочуете?

Сержант посмотрел на Пыжова, как на ребёнка.

— Ты чего, не знаешь? Пулемёт не живёт — пулемёт кочует. Три очереди — и переезжай, пока он не ответил. Это ж все знают.

— А кто это придумал? — не унимался Пыжов.

Сержант пожал плечами.

— Да никто. Так говорят. Народное.

Пыжов открыл рот, посмотрел на меня. Я едва заметно покачал головой. Пыжов закрыл рот.

Сержант докурил, попрощался и ушёл. Пыжов проводил его взглядом.

— Товарищ сержант, это ж ваше. Про «кочует». Вы ж это ещё под Рожновом придумали. Мне Шилов рассказывал.

— Моё, — согласился я.

— А он говорит — народное.

— Значит, теперь народное.

Пыжов подумал.

— И вам не обидно?

Я честно задумался. Обидно не было. Было странно. Мои слова и практики шли по армии сами, без меня, и теперь возвращались ко мне из чужих уст. Правильные слова. Правильно пересказанные. Только без автора.

— Не обидно, — ответил я. — Главное, что кочуют.

Пыжов записал это на дощечку. Потом, подумав, дописал сверху: «Народное».

Потом случилась путаница с фамилиями.

В штаб полка пришла бумага: направить пулемётчика Федю на двое суток в дивизию, для инструктажа пулемётных расчётов нового пополнения по кочевому огню. Бумага была подписана каким-то майором, которого я не знал, и адресована, почему-то, не мне и не Векшину, а в штаб батальона.

Писарь в штабе батальона, получив бумагу, долго чесал затылок. Кто такой «пулемётчик Федя», он, конечно, знал. Но в бумаге стояло не «Федя», а «сержант Федин». Видимо, кто-то в дивизии решил, что «Федя» — это уменьшительное от фамилии.

Писарь нашёл в списке Федина, который нихера не сержант, а рядовой, но это была уже мелочь — Илью отправили в дивизию, а мы с мужиками с нетерпением ждали новостей.

Илья вернулся через двое суток. Усталый, растерянный и с лицом человека, который сорок восемь часов играл роль, которую ему не объяснили.

— Ну? — спросил я.

— Они думали, я — это вы, — Илья снял очки и потёр глаза. — Посадили передо мной сорок человек. Сказали: рассказывайте про кочевой огонь. Я спросил: «А почему я?» Они говорят: «Вы же пулемётчик Федя». Я говорю: «Я Федин». Они говорят: «Ну да».

— И что ты сделал?

— Рассказал. — Илья пожал плечами. — Я ж всё слышал, у меня ж лист. Про три очереди рассказал. Про лёжки. Про звонок на конке. Они записывали.

Взвод, который слушал вокруг, начинал хихикать.

— А потом капитан один подошёл, — продолжил Илья. — Спрашивает: «Ты чей?» В смысле, из какого полка. А я говорю: «Федин». Он говорит: «Чей?» А я говорю: «Ничей. Фамилия такая».

Шилов захохотал первым, за ним Клюев. Вожатый издал звук, похожий на гудок трамвая на повороте.

Где-то в дивизии сорок человек записали про кочевой огонь со слов человека, которого считали мной. И теперь они будут рассказывать дальше, что им рассказывал пулемётчик Федя, который на самом деле был Федин. Легенда обрастала не только словами. Она обрастала людьми.

— Молодец, — кивнул я Илье и больше к этому не возвращался.

Газету принёс Шилов, и принёс с торжеством.

Это была армейская газета. Не дивизионка, как весной, а уровнем выше, с другим шрифтом и с другой бумагой. На третьей странице, в нижнем углу, стояла заметка под заголовком «Мастер кочевого огня». И та же фотография.

Та самая, могилёвская. Баранчук за ручками, держит их, как плуг, лицо торжественное. Подпись: «Сержант Ф. Довнар, мастер кочевого огня».

Звание подросло, а заметка — наоборот: вдвое короче весенней. Я прочитал её вслух, потому что взвод потребовал.

Газетный Довнар, оказывается, лично вынес из-под огня раненого командира. Это сделал Баранчук под Истрой, и нёс он не командира, а Калужского, и Калужский сидел сейчас рядом со мной. Газетный Довнар лично обнаружил обход противника по ручью. Это сделал Калужский, весной, за что и получил медаль. Газетный Довнар лично доставил донесение под артиллерийским огнём. Это сделала собака.

— Абонент, — уточнил Клюев. — Она.

— Она, — согласился я.

— А вы, выходит, всё сами.

— Выходит, сам.

Абонент, услышав своё имя, подняла голову от лап и посмотрела на меня с лёгким укором — как будто понимала, что у неё увели подвиг.

— Про гуся ничего? — спросил Шилов с надеждой.

— Про гуся ничего.

— Жалко, — Шилов покачал головой. — Гусь бы в армейской газете хорошо смотрелся.

Калужский взял газету, аккуратно вырезал заметку вместе с фотографией и повесил на гвоздь рядом с первой вырезкой. Они висели рядом, и с обеих на нас смотрел Семён.

— Две, — подвёл итог Шилов и сделал на дощечке зарубку.

— Две, — согласился я. — Врут они там, где буквы. А где карточка, там у них всё честно.

Калужский посмотрел на обе вырезки, потом на Абонента, потом на свои ноги.

— Я не в обиде, товарищ сержант, — тихо проговорил он. — Там же не я написан. Там Семён. А Семён меня нёс. Пусть.

Немец пришёл к нам ночью, в середине октября, в три часа.

Вылазка была небольшая: человек восемь, с автоматами и гранатами, без артподготовки. Они проползли по лощине, мимо Прыща, и вышли к нашей траншее у поворота, между Сельсоветом и позициями второй роты. Вышли точно в три.

В три у нас менялись посты.

Я проснулся от гранаты. Одна, вторая. Потом автомат, немецкий, очередью по ходу. Потом наш винтовочный выстрел, крик, мат.

— Взвод! К бою!

Выскочил из блиндажа в главный ход. Темно. В двадцати метрах, у поворота, кто-то дрался: слышно было, как бьют прикладом, как хрипят, как кто-то упал.

Пулемёт тут был бесполезен. В траншее, в темноте, где наши и немцы перемешались на двух метрах, пулемёт стреляет по всем. Здесь работали гранаты, автоматы, лопатки и кулаки.

Рука у меня всё ещё не держала ничего тяжелее ложки. Я вытащил из кобуры наган — Векшин выдал мне его на время, пока ладонь не заживёт, — и побежал к повороту.

Добежать я не успел.

Мимо меня, пригнувшись, промчался Клюев с автоматом, за ним Рахим с лопаткой, за ним Гринюк с ломом. Лом был тот самый, зубцовский, которым он пробивал стены. У поворота Клюев дал короткую очередь поверх бруствера — туда, откуда немцы лезли. Рахим нырнул в темноту, где дрались. Гринюк встал в проходе, заслонив его собой, и поднял лом.

Я остановился. Моё дело в эту минуту было не бежать, а думать.