У подъезда, как обычно, дежурит один из охранников. Он молча кивает. Но сегодня его взгляд задерживается на машине, припаркованной чуть поодаль. Я оборачиваюсь и вижу тёмный седан. Бывший муж выследил меня.

Когда мы с подходим к двери квартиры, я вижу маленькую чёрную коробку, обвязанную траурно-черной лентой. Глеб жестом останавливает меня и надевает перчатки.

— Алёна, бери мобильный и снимай все на камеру, — командует он.

Я достаю мобильный из сумочки, а Баринов осторожно открывает коробку. Внутри на черном бархате лежит красивая фарфоровая кукла с белокурыми локонами в пышном платье. Но у куклы отломана рука, а на месте глаза виднеется темное отверстие. Рядом мы находим записку:

Куклам тоже бывает больно. Особенно когда их разлучают с папой. Ты уверена, что все делаешь правильно?

Я перевожу взгляд на Глеба, в глазах которого плещется ярость.

— Все, — тихо говорит Глеб. — Это прямая угроза и запугивание. Завтра с утра пойду с этим в полицию. Напишем заявление. Этого уже достаточно.

Он аккуратно упаковывает коробку в специальный пакет, а я убираю телефон обратно.

— Ален, — тихо протягивает Баринов. — Он бьет по самому больному, потому что трус. Он шлет игрушки анонимно, ты же выходишь в прямой эфир и перед тысячами людей строишь реальность. И у кого из вас больше силы?

— У меня, — твёрдо заявляю я. — А Рома… Он просто в отчаянии от того, что проигрывает, и поэтому хватается за самое грязное оружие.

— Именно, — Глеб осторожно притягивает меня за плечи.

В его объятиях я по-настоящему чувствую себя под защитой. Что бы ни творил мой бывший, ему не удастся справиться с нами…

В тот день, когда отец присылает мне последний самый весомый пакет документов, в котором я нахожу все схемы, которые использовал мой муж, мне звонит продюсер ток-шоу «Правда о семейной жизни».

— Алёна, здравствуйте! Мы следим за вашей историей, — сочувствующим голосом произносит продюсер шоу Марина. — Наше предложение в силе. Мы даём вам место в эфире. Но только вы должны знать — это будет прямой эфир. Ваш муж, сестра и бывшая подруга тоже будут в студии. Все трое.

Я убираю мобильный от уха и включаю громкую связь. Глеб, сидящий напротив с планом электропроводки, замирает. Маша, что-то сосредоточенно изучающая в своем ноутбуке, переводит на меня удивленный взгляд.

— Марина, я вас слушаю, — отвечаю я.

— Мы приглашаем вас, Романа Андреевича, Олесю и Оксану Сергеевну. Ток-шоу пройдет в формате открытой дискуссии, — объясняет она. — У вас будет время на монолог и на вопросы. Мы не гарантируем справедливость, Алёна. Мы гарантируем лишь эфирное время, где вы сможете как-то проявится и отстоять себя. Вы готовы к такому формату? К их присутствию?

Я перевожу взгляд на Глеба. Он не кивает и не подталкивает. Баринов просто смотрит на меня, и в его глазах читается только один вопрос: «Ты уверена, что хочешь туда вернуться?» Я смотрю на папки с документами, на скриншоты переписок, которые Мария собрала в хронологию предательства моего мужа, а затем задерживаю внимание на фотографии детей.

— Да, Марина. Мой ответ «да», — с уверенностью в голосе говорю я. — Я готова. Когда планируется эфир?

— Мы бы хотели провести его как можно раньше и не растягивать на месяц. Что насчет послезавтра? — спрашивает она.

— Хорошо, — соглашаюсь.

— Отлично! — восклицает женщина. — Эфир начнется в восемь вечера. Приезжайте к пяти на подготовку. Адрес сброшу сообщением.

— Хорошо. Спасибо.

Я сбрасываю вызов, и в кухне повисает тишина, которую нарушает лишь тиканье настенных часов.

— Это ловушка, — первым нарушает молчание Глеб, отодвигая от себя чертежи. — Они будут играть на эмоциях. Трое против одной в кадре. Олеся будет лить слезы, Оксана сделает из себя профессионала, пострадавшего от твоей неадекватности. А Роман будет давить на то, что ты разрушила семью, украла детей и оклеветала честного человека, который, между прочим, хотел помочь твоему блогу.

— Я прекрасно понимаю это, — на выдохе говорю я. — Именно на это они и рассчитывают. На истерику. На срыв. Чтобы я в слезах выбежала из студии, а они остались несчастными жертвами. Экая коварная женщина.

Маша задумчиво щелкает ручкой, а ее глаза вдруг загораются холодным огнем.

— Значит, мы не должны допустить подобное развитие событий, — серьезно заявляет сестра Глеба. Мы не будем играть в их игру. Мы поменяем правила. Ален, ты не пойдешь туда жертвой. Ты идешь туда главным бухгалтером, свидетелем и… режиссером. У нас есть не эмоции, у нас есть факты. И есть хронология».

Она разворачивает ноутбук ко мне.

— Смотри, — Маша тычет пальцем в экран. — Первая точка — твой день рождения, прямая трансляция. У нас есть запись. Вторая — показания Светланы из отдела кадров и финансовые документы. Третья — аудиозапись разговора Оксаны в кафе, где она признается, что всё знала и решила использовать. Четвертая — переписка Олеси с подругой, где она хвастается, что заберет у сестры всё. Пятая — акт о закрытии салона по надуманным причинам, который инициировал Роман через свои связи. Ну и шестая — угрозы в сообщениях и история с куклой. Это уже не просто измена, Ален. Это — системная травля с целью запугивания и лишения средств к существованию.

Я слушаю её, и меня наполняет странное спокойствие. Боль отступает, уступая место четкой, ледяной ясности, и я осознаю, что больше не чувствую себя преданной женой. В этот момент я чувствую себя настоящим следователем, который вышел на финишную прямую.

— И последнее, так сказать, решающее звено, — добавляет Глеб, указывая на самую массивную папку отца. — Финансовые махинации в особо крупном размере. Растрата. Подлог документов. Это уже не семейный скандал, а уголовное дело. Отец подал заявление сегодня утром. И, я надеюсь, через пару дней, ко времени эфира, у следователя уже будет достаточно оснований для возбуждения дела. Хотя, конечно, я не уверен, что они работают настолько быстро.

Я смотрю на Глеба с его непоколебимой верой в меня, на хрупкую девушку Машу стальной волей и понимаю, что именно они являются моей командой и моим телом.

— Значит, план такой, — говорю я. — Я не спорю с ними. Я не оправдываюсь. Я как свидетель обвинения. Я четко представляю доказательства по пунктам. Как отчет. Их истерики, их слезы, их обвинения — это будет лишь фон, который подчеркнет мою выдержку. А в кульминации…

— В кульминации, — подхватывает Маша, и на её губах появляется едва заметная хитрая улыбка, — мы бьем по главному. Не по измене, о которой все уже говорят. А по тому, что для Ромы важнее всего — по его репутации бизнесмена, по его деньгам и самое главное, по его свободе.

Глеб медленно кивает.

— Я позвоню отцу. Он даст знать следователю, чтобы тот был на связи. И чтобы необходимые бумаги появились в нужный момент, — заключаю я.

***

Вечер перед эфиром я провожу не за заучиванием отдельных фраз, а с детьми. Мы лепим из пластилина, рисуем, смеемся — словом, прекрасно проводим время. Я крепко обнимаю их перед сном и рассказываю добрую сказку со счастливым концом. Они — моя самая главная награда, и ради них я приду к конечному результату.

На следующий день я надеваю не броское платье для жертвы, а строгий костюм цвета мокрого асфальта, который говорит о собранности. Маша делает мне сдержанный макияж и помогает собрать волосы в строгий пучок.

— Ты идеальна, — говорит она. — Ты выглядишь как человек, у которого есть что сказать. И которого бесполезно перекричать. Сдержанная, уверенная женщина, борющаяся за правду.

Студия «Правда о семейной жизни» встречаер меня холодным светом, пахнущий страхом и пылью грима, и суетой. Меня проводят в гримерку, а через тонкую стенку я слышу знакомые голоса. Моя сестра и бывший муж уже на месте. Рома что-то говорит Олесе, и она громко смеется над его шутками. Они готовятся к своему триумфу, но, как говорится, смеется тот, кто смеется последним.