Утро следующего дня приносит ясность и облегчение, избавляя меня от вчерашней пустоты в душе, когда я узнала всю правду. Я чувствую прилив сил и решимость, которая поможет мне наконец расставить все точки над «i».

Я попросила пару остаться у нас на ночь и провести несколько часов этим утром с детьми, чтобы поговорить с Натальей. Сегодня я к этому готова.

— Мам, ты сегодня какая-то другая, — произносит сын, когда я собираюсь выходить из дома.

— Какая? — хитро улыбаюсь Арсению.

— Не знаю, — он пожимает плечами. — Счастливая как будто.

— Да, милый, — я целую его в щеку и заключаю в свои объятия. — Я действительно счастлива. И для этого у меня есть все — ты, Анечка, ваш дед и любимая работа.

— И Глеб, — добавляет сын, слегка прищурившись.

Я встречаюсь с изучающим взглядом папы, который держит на руках Аню, и медленно отстраняют от Арса. Мой мальчик словно сканер — видит то, чего не замечаю я. Или же пока не хочу замечать.

Наши отношения с Бариновым в самом деле перешли на другой уровень, а мои чувства к нему… Я стараюсь как можно меньше думать о притяжении, так часто возникающем в последнее время. И речь здесь не только о физическом. Мне просто хорошо рядом с Глебом, спокойно и уютно. Мы понимаем друг друга с полуслова, и это, пожалуй, одно из главных составляющих нашего союза.

— И Глеб, — киваю я, а затем снова целую сына, дочку и папу в щеку. — Ладно, я поеду.

Я сажусь в машину и достаю из сумочки мобильный. Нахожу контакт «мама» и сразу же переименовываю его. Какое-то время смотрю в экран, собираясь с мыслями, а затем нажимаю на вызов.

Она отвечает не сразу.

— Слушаю, — раздается настороженный голос моей тети.

— Привет, — произношу спокойным тоном. — Мне нужно с тобой встретиться. Лично.

В трубке воцаряется продолжительная пауза. Видимо, Наталья ищет подвох, и ее привычная подозрительность вступает в дело.

— Алена, — выдыхает она. — Мне сейчас не очень удобно. У меня свои планы. Если это опять про Олесю…

— Нет, — мягко прерываю ее. — Это касается нас с тобой. И твоей сестры Светы. Я буду через полчаса.

Я не спрашиваю, могу ли приехать, а ставлю перед фактом и сбрасываю вызов, не дожидаясь ответа. Мне не нужны её отговорки. Границы, которые она строила между нами всю мою жизнь, сегодня рухнут. Именно этого в данную секунду я желаю больше всего на свете.

Дорога к дому детства не вызывает приступов ностальгии. Я вижу знакомые улицы, но они будто принадлежат другому человеку, из другой жизни. Я паркуюсь на своем месте и, чуть помедлив, выхожу из машины.

Наталья в дорогом домашнем костюме с идеальным макияжем и укладкой открывает мне дверь. Но за этой безупречностью читается напряжение в уголках губ и настороженность в прямом взгляде. Я смотрю на «мать», не испытывая к ней никаких эмоций — ни теплоты, ни радости, ни огорчения, ни любви. Ничего.

— Ну, заходи, — говорит она, отступая и жестом приглашая в прихожую. — Только давай без долгих разговоров. Я жду звонка из салона.

Я прохожу мимо неё, улавливая цветочный запах ее духов, который теперь кажется мне незнакомым. Я прохожу в гостиную, и она напоминает мне безупречный музей. Всё находится на своих местах: вазы, фотографии в рамках, дорогие безделушки, привезенные из отпусков с папой. Я сажусь в кресло, а Наталья устраивается напротив, плавно откидываясь на спинку и закидывая ногу на ногу.

— Ну? — с вызовом бросает она. — Я слушаю.

Я не начинаю с предисловий, а молча открываю сумку и достаю свое настоящее свидетельство о рождении. Тетя смотрит на него, и я вижу, как непонимание на ее лице сменяется паникой, которую она мгновенно подавляет ледяным контролем.

— Откуда у тебя это? — обманчиво спокойным голосом спрашивает Наталья.

— Папа дал мне вчера. И рассказал всю правду, — холодно произношу я.

— Правду? — она язвительно выгибает бровь, включая привычный режим отторжения. — И какую же сказку тебе нашептал мой муж? Что я злая мачеха? Что я украла у тебя детство?

— Он рассказал мне о Свете, о моей матери, — просто говорю я. — О том, как она умерла. И о том, как вы вдвоём решили подделать документы, чтобы у девочки была «полноценная» семья, и чтобы все думали, что ты — моя мать.

Молчание. Она не отрицает. Ее тело напрягается, а взгляд становится стеклянным и устремляется куда-то в стену, словно тетя возвращается на тридцать лет назад.

— Полноценная семья… — эхом отзывается она, и вдруг её лицо искажается горечью. — Да, мы хотели как лучше. Для тебя. Чтобы ты росла с папой и мамой. А получилось…

Она резко обрывает себя, переводя на меня взгляд, в котором теперь бушует буря.

— А получилось так, что я тридцать лет была служанкой при чужом ребёнке! Нянькой! Сиделкой! — с ненавистью в голосе выдает Наталья.

Она вскакивает с кресла и начинает мерить комнату нервными шагами. От ее сдержанности не остается и следа.

— Ты думаешь, это легко? Похоронить сестру? Видеть, как её муж, которого она так любила, сходит с ума и не может взглянуть на собственного ребёнка? Взять на руки этот живой комочек её плоти, который орет днём и ночью, и знать, что ты никогда не займёшь её место? Ни в его сердце, ни в твоём! — выпаливает на одном дыхании.

Она останавливается передо мной, а в ее глазах отражается боль.

— Я отдала тебе всё! Свою молодость, свои планы! Я вытащила его из пропасти! — продолжает Наталья. — А он? Он так и остался жить с её тенью! Каждая твоя улыбка, каждая твоя черта — это была она! Она смотрела на меня твоими глазами! А я… я должна была благодарить судьбу за такой «подарок»!

Я слушаю. Не двигаюсь. Пусть льёт этот яд, копившийся десятилетиями. Это её горькая эгоцентричная правда.

— А потом родилась моя Олеся. И что? — тетя горько усмехается. — Она всегда была на вторых ролях! Потому что ты — дочь его великой, несбывшейся любви! Памятник Свете! А Олеся — просто дочь его долга передо мной! Просто ребёнок от жены по расчёту! Ты понимаешь это?!

— Понимаю, — отвечаю негромко. — Ты всю жизнь ревновала папу к своей сестре. К её памяти и ко мне. И свою дочь ты пыталась возвысить на моем фоне. Сделать так, чтобы она наконец получила то, что по-твоему принадлежало ей. Внимание. Любовь. Победу.

Она замирает, словно от пощечины. Кажется, я попала в самую точку.

— Это не ревность! Это справедливость! – выкрикивает она. — Олеся живая! Настоящая! Она борется за своё счастье! А ты всегда ходила с видом принцессы, которой все кругом обязаны! Ты забрала у меня мужа не как мужчину, а как отца моей дочери! Его гордость, его внимание, его забота и любовь — всё доставалось тебе! И наконец-то Олеся взяла своё! Она перехватила того, кто был тебе дорог! И я рада! Слышишь? Я рада за неё!

Крик души, копившийся годами в Наталье, ни капли не ранит меня. Я отлично понимаю, о чем она говорит, вот только моей вины в этом нет. Я вижу перед собой отчаявшуюся женщину, которая всю свою жизнь была на вторых ролях, но она сама выбрала для себя этот путь. И винить кого-то сейчас в своих же бедах и невзгодах как минимум неправильно. Мне жаль ее, однако это был ее выбор.

— Так ты поддерживала её не потому, что верила в их любовь, — безэмоционально произношу я. — Ты поддерживала её, потому что это был твой шанс нанести удар по мне. И по памяти моей мамы. Чтобы твоя кровь наконец победила. Это была своеобразная месть за то, что ты так и не смогла занять место в сердце папы.

Она тяжело дышит, опускаясь на диван, и смотрит на меня в упор. Маска, которую тетя носила все эти годы, окончательно спадает, обнажая измождённое, постаревшее лицо, полное горечи и пустоты.

— А что ты хотела? Чтобы я аплодировала? Радовалась, как ты удачно устроилась? Чтобы я любила тебя, как родную? Я отдала тебе долг! Я выполнила свой долг перед сестрой! Вырастила тебя. Большего ты не заслужила! — на одном дыхании выпаливает Наташа.