— Я не просила у тебя любви, Наталья, — отрезаю я, ощущая ком в горле. — Мне было достаточно простой человеческой теплоты, признания. А ты давала мне чувство вины за то, что я вообще существую. Ты украла у меня право знать, кто моя настоящая мать. Ты заставила меня думать, что со мной что-то не так, что я сама виновата в твоей холодности. Ты строила из себя мученицу, а я была твоей вечной обузой. Просто представь на мгновение, если бы Олеся, если бы твоя родная дочь испытывала это, а не я.

Она смотрит на меня, и в её глазах, сквозь ненависть, пробивается что-то похожее на растерянность. Она готовилась к слёзам, к истерике, к обвинениям в неблагодарности, а я веду себя как холодно и отстраненно, говоря лишь о неопровержимых фактах.

— Ты никогда не была мне матерью, — продолжаю я, вставая с кресла. — Ты была строгой несправедливой и вечно недовольной тётей, которая выполняла тяжкий долг. С твоей стороны почти никогда не было похвалы, в то время как Олеся получала от тебя всю любовь и заботу. А я просто была маленькой девочкой, которая постоянно искала твоего одобрения, похвалы. Ладно, нет смысла ворошить прошлое. Теперь все встало на свои места. А сегодня твой долг окончательно исполнен. Ты свободна.

Я подхожу к столу и забираю свое свидетельство о рождении.

— С сегодняшнего дня ты для меня больше мать, ты — тетя Наташа, сестра моей покойной матери, — я замолкаю на пару секунд. — Тётя. И те сложные, токсичные отношения, что были между нами, я считаю завершёнными.

Она не отвечает. Наташа сгорбившись стоит у окна и смотрит в куда-то вдаль. Война, которую она вела тридцать лет, наконец-то закончилась. И она ее проиграла. Не потому что я оказалась сильнее, а потому что сама идея этой войны была бессмысленна с самого начала.

— Олеся… — в ее тихом голосе слышится дрожь. — Она ждёт ребёнка. Это твой племянник или племянница. Ты…

Я резко останавливаюсь у выхода.

— Ребёнок не виноват в том, что его зачали в грехе. Он ни в чем не виноват. Пусть родится здоровым и счастливым, я ничего плохого не желаю, — искренне говорю я. — Я не буду с ним общаться. И с Олесей тоже. Наша история как сестёр умерла в кабинете, где я застала их с Ромой. У меня нет к ней ненависти, есть безразличие и пустота. И я не собираюсь тратить силы, чтобы эту пустоту заполнять. Живите своей жизнью. У меня теперь есть своя настоящая. И она больше не будет пересекаться с вашей.

Я выхожу, не оглядываясь и не дожидаясь ответа. Разговор исчерпал себя. С каждым шагом я чувствую, как тяжелый груз обид и бессмысленных ожиданий спадает с плеч. Ожиданий, что однажды она посмотрит на меня и увидит дочь, но этого никогда не случится. И теперь я свободна.

В машине я несколько минут сижу, уставившись в одну точку, и просто дышу. Сердце бьётся ровно. Я достаю телефон и печатаю сообщение отцу:

Всё кончено. Я наконец-то знаю, кто я, и с кем мне больше не по пути. Спасибо.

Затем я набираю номер Глеба. Он почти сразу отвечает на звонок.

— Все хорошо? — спрашивает взволнованно.

— Да, — выдыхаю я. — Всё окончательно расставлено по полочкам. — Приедешь сегодня вечером? Мне хочется побыть с тобой и рассказать тебе кое-что. Я просто хочу, чтобы ты знал.

— Я всегда рядом. В любое время, — говорит он, и в этих простых словах слышится поддержка, которого мне так не хватало всю жизнь.

Я завожу двигатель. В зеркале заднего вида последний раз мелькает фасад дома, где я выросла, но так и не стала своей, а затем я перевожу взгляд на дорогу, ведущую на стройплощадку, где кипит жизнь моего будущего.

Утро начинается не с будильника, а с запаха свежесваренного кофе и детского смеха. Я лежу с закрытыми глазами, прислушиваясь к звукам новой реальности за тонкой дверью спальни. Глеб, стараясь быть тише, грохочет посудой на кухне, а Аня что-то взволнованно рассказывает ему про единорога, которого она дорисовала к вывеске нашего будущего салона. Арсений бубнит себе под нос, повторяя термины из вчерашнего разговора на стройке про вентиляцию.

Я открываю глаза и смотрю на идеально белый потолок, ощущая внутри непривычную легкость. Как будто после затяжной болезни вдруг спадает температура. Вчерашний разговор с Натальей не раздавил, а наоборот, поставил жирную точку. Я — дочь Светы и Андрея.

Сладко потянувшись, я встаю с кровати и натягиваю халат. Подхожу к зеркалу и смотрю на свое отражение — глаза ясные, а следов бессонницы, что сопровождала меня несколько недель, больше нет. Взгляд кажется решительным и… счастливым. И впервые за долгое время именно такой я себя и ощущаю.

Я выхожу из комнаты и бесшумно бреду в сторону кухни. Картина, открывающаяся перед мной, кажется настолько домашней, что на секунду перехватывает дыхание. Глеб в простой футболке и трениках ставит перед Аней тарелку с блинчиками, а Арс, уткнувшись в планшет, изучает 3D-модель салона, которую для нас подготовила дизайнер Ирина.

— Мама, смотри! — увидев меня, дочка вскакивает со стула и бросается в мои объятия. — Дядя Глеб сказал, у единорога может быть не розовая, а разноцветная грива, как у рыбки!

Глеб ловит мой взгляд и нежно улыбается. В его глазах нет и тени вчерашней тревоги после моего визита к «матери». Сегодня он просто здесь. Он является частью этого утра и обязательной составляющей нашей новой жизни.

— Да, это отличная идея для одной из стен, — говорю я, целуя дочь в макушку. — Обсудим с Ириной.

— Мама, садись. Мне уже не терпится попробовать блинчики, которые приготовил дядя Глеб, — произносит дочка, возвращаясь на место.

— Попробовать? — усмехается сын. — Да ты штук пять уже съела, пока Глеб готовил.

В кухне раздается звонкий смех, и мы наконец приступаем к завтраку. Я чувствую себя прекрасно. Именно о таком семейном завтраке в выходной день я всегда мечтала. Мы говорим обо всем на свете, шутим, смеемся, строим планы на день, но вдруг нашу идиллию прерывает настойчивый звонок в дверь.

Вся домашняя картина замирает. Глеб медленно отставляет кружку. Арсений отрывает взгляд от планшета, а его лицо вмиг становится настороженным. Даже Аня замолкает и жмется к Глебу, инстинктивно чувствуя смену атмосферы.

Я уже знаю, кто это.

— Арсений, вы уже позавтракали? — мягко спрашивает Глеб, на что Арс в ответ быстро кивает. — Тогда давайте в комнату, я покажу вам новый чертеж. Ален, без меня не открывай.

Я послушно киваю. Баринов уводит Аню и Арсения в детскую, а когда возвращается, я уже стою в прихожей и смотрю в глазок.

На лестничной площадке двое. Рома и мужчина лет пятидесяти в дорогом, но безвкусном пальто. Его адвокат. Мой муж серьезен, а на лице нет ни капли раскаяния, скорее, наоборот. Он стоит, чуть подавшись вперед, будто готовиться вломиться силой, стоит мне только открыть дверь.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, ощущая легкое прикосновение Глеба к своему плечу. Отступив на шаг назад, Баринов выходит вперед и открывает дверь, но не впускает их внутрь. Порог — это своеобразная граница между хаосом Романа и моим покоем.

— Роман, день добрый! — голос Глеба звучит нейтрально. — Вы не предупреждали о визите.

Бывший вздрагивает, очевидно, от холодного «вы» и от спокойного тона. Его адвокат делает полшага вперед, и профессиональная улыбка мгновенно приклеивается к лицу.

— Алёна Андреевна, доброе утро. Семён Игоревич Левин. Мы бы не беспокоили, не имея веских оснований. Пять минут? В присутствии вашего представителя, конечно, — взгляд адвоката оценивающе сканирует Глеба.

— Все переговоры ведут мои адвокаты, — говорю я, не отводя взгляда от Ромы. — Если у вас есть письменное предложение, отправьте его по официальным каналам.

— По официальным каналам?! — взрывается Рома, отталкивая плечом адвоката. — Алёна, ты в своем уме? Ты что, реально хочешь посадить меня? Отца твоих детей?

Я смотрю на мужчина, которого когда-то любила, и не чувствую ничего. Ни любви, от злости, ни отвращения, ни беспокойства. Внутри — абсолютная пустота.