Похоже, настала моя очередь.

Мой пульс частит так сильно, что голова идет кругом, когда я сажусь в кровати. Я бросаю взгляд на кровать Тринити и замечаю, что она уже пуста.

Я быстро отбрасываю одеяло и направляюсь в ванную, проходя мимо спящих Уинтер и Лейси, чтобы надеть повседневную форму. Выйдя обратно, я накидываю форменный сюртук, застегивая пуговицы и поправляя ленту на талии. Как только я зашнуровываю ботинки, таинственный человек в маске хватает меня за руку и тянет к двери.

Снаружи стоят еще двое в масках, их руки сцеплены за спиной.

— Иди за нами, — говорит один из них, затем они разворачиваются и начинают движение. Я подчиняюсь, пока мой первый сопровождающий идет следом, замыкая шествие. Свет в коридорах тусклый, едва освещающий путь. Я вглядываюсь в затененные углы, чувствуя, как кожа начинает чесаться. Собирается шторм, и я проклинаю это, опасаясь, что он может сбить мою концентрацию.

Из студентов, которых забрали из нашего класса истории неделю назад, один не вернулся. Коннор О’Тул из Дома Фиама провалил испытание, и с тех пор о нем ничего не слышно. Пока что я пытаюсь выкинуть это из головы.

Пока мы маршируем по бесконечным коридорам, я всматриваюсь в лицо в маске позади себя, но оно ничего не выдает. Где Тринити? Уверена, они заставляют меня идти одной, чтобы это выглядело еще более устрашающе.

И это работает.

Мы достигаем конца коридора, и одна из фигур впереди открывает дверь, ведущую на внутреннюю лестничную клетку, уходящую в темноту. Мы продолжаем путь, эхо наших шагов отзывается от стали. Мы спускаемся все ниже и ниже, и я осознаю, что мы направляемся в тоннели.

Паника застилает края моего зрения, и я заставляю себя унять сбивчивое дыхание. Мой страх перед замкнутым пространством тоже может помешать мне показать себя с лучшей стороны. Я делаю еще один успокаивающий вдох, пока мы спускаемся кругами все ниже, лестница сменяется с металлической на каменную.

Запахи тоннелей — затхлая вода и гниющие отходы — поднимаются нам навстречу. Я цепляюсь за стену для поддержки, осторожно ставя одну ногу перед другой, боясь споткнуться и выставить себя полной дурой.

Я снова оглядываюсь, и фигура в маске отрицательно качает головой в знак предупреждения. Я сглатываю ком в горле и продолжаю путь в недрах Нового Манхэттена. Наконец мы достигаем нижнего уровня и входим в закругленный тоннель, залитый водой на дюйм глубиной, в которой плавают бесформенные объекты, о которых я стараюсь не думать слишком много.

Меня ведут все глубже в подземелье, и я заставляю себя не вырвать от давящего ощущения, будто меня хоронят заживо. Технически, на каждом повороте есть выходы. Лестницы ведут к поверхности, где люки открываются прямо на улицы. Правда, большинство из них проржавели и не выглядят так, будто выдержат мой вес.

Успокойся.

Я моргаю раз, другой, пытаясь привыкнуть к темноте. Черное пятно зависает в углу моего поля зрения, скрывая окружение ровно настолько, чтобы я начала терять равновесие.

Мы поворачиваем еще за несколько углов, и пол становится суше, обнажая раскрошившийся кирпич и другой строительный мусор. Я прислушиваюсь к звукам наших шагов и эху капающей воды вдалеке. После лет жизни с отцом мой слух отлично настроен на звуки, которые могут сигнализировать об опасности.

Наконец, мы сворачиваем за очередной угол и обнаруживаем круглое отверстие, где настежь распахнута массивная, тяжелая дверь — хранилище.

Я останавливаюсь, паника подступает к горлу.

Они собираются запереть меня там?

Что-то тычет меня в спину.

— Продолжай идти, — рычит голос из-под маски. Я делаю дрожащий вдох и переступаю порог, попадая в небольшую комнату, полную других фигур в масках.

Передо мной стоят четыре человека. Трое мужчин с обнаженными торсами в черных брюках и женщина в комбинезоне без рукавов. Полагаю, это четыре студенческих лидера каждого Дома.

— Присягай, — произносит один из мужских голосов. Думаю, это Девон из Фиамы. — У тебя есть выбор. В какое Общество ты стремишься пройти посвящение?

Я сканирую молчаливые маски в комнате.

— Фиама, — говорю я, надеясь, что никто не заметит дрожи в моем голосе.

Девон отступает в сторону, открывая небольшую загородку, в которой на полу, скрестив ноги, сидит худой, жилистый мужчина. — Тогда твое первое испытание — сразиться врукопашную с этим человеком, который совершил тяжкие преступления против Общества. Он согласился на бой насмерть ради смягчения приговора. Если ты победишь, ты перейдешь в следующий раунд. Если проиграешь, твое будущее станет куда более неопределенным.

Я едва улавливаю его слова; мой мозг зациклился на фразе «бой насмерть». Они ведь не всерьез ожидают, что я убью кого-то? Мои ладони потеют, пока я изучаю мужчину. Он смотрит на меня с нейтральным выражением лица, будто битва за его жизнь представляет для него лишь мимолетный интерес. Я не могу понять, значит ли это, что он меня не боится — или что я должна бояться его.

Мои ноздри раздуваются от возмущения. — Ему действительно дали выбор? Что он сделал?

— Он причинил вред невинным, — отвечает Девон, что на самом деле лишь наполовину ответ. — Наш священный долг как Дома Фиама — гарантировать, что Новый Манхэттен остается в безопасности и под контролем. Мы делаем это, устраняя тех, кто отказывается следовать нашим законам. Преступники не заслуживают милосердия, они думают только о себе, а не об общем благе.

Мне требуется мгновение, чтобы переварить его слова. Я понимаю, что долг Фиамы — поддерживать порядок в нашем городе, но неужели именно так?

Атмосфера накаляется, и у меня такое чувство, будто я упускаю какую-то важную деталь.

— Кому могло прийти в голову такое испытание? — требую я, внезапно придя в ярость от лица этого человека.

В воздухе повисает пауза, прежде чем Девон снимает маску; на его лице промелькнуло что-то неуверенное. — В смысле… твой отец, конечно?

Разумеется. Каждый сцион разрабатывает испытания для своего Дома, меняя их каждый год для поддержания хоть какого-то уровня секретности. Конечно, именно мой отец мог придумать настолько варварский тест.

Я понимаю, что он правит железной рукой. Что его часто хвалят за то, как надежно он обеспечивает безопасность в городе. Его предшественник не справился со своими обязанностями, и беспорядки привели к бесчисленным смертям. Я знаю лучше многих, что он за человек, но, возможно, я никогда по-настоящему не осознавала, как далеко простирается его жестокость.

— Я не буду этого делать, — говорю я, вскидывая подбородок. Я замечаю, как несколько человек в углу неуютно переминаются с ноги на ногу.

— Ты должна, — возражает Девон.

— Ты сказал, что у меня есть выбор. Я выбираю что-то другое.

Его брови хмурятся.

— Ну… технически да, но… ты ведь дочь сциона.

Конечно, он прав. Что я вообще несу?

Я качаю головой, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Мой отец никогда не простит меня, если я не присягну Дому Фиама.

Но смогу ли я когда-нибудь простить себя, если убью этого человека?

Преступник он или нет, он все еще человек.

— Я не знаю, смогу ли. Я никогда не отнимала человеческую жизнь, — шепчу я.

Неуверенность Девона превращается в жесткость. — Ты не отнимаешь человеческую жизнь. Ты отнимаешь жизнь преступника. — Он переминается с ноги на ногу и указывает на человека, запертого в клетке. — Ты хочешь присягнуть Дому Фиама? Тогда пора повзрослеть. Это единственный способ защитить всё, что у нас есть.

Эти слова становятся ледяной дозой осознания, впрыснутой прямо в мои вены.

Он говорит абсолютно серьезно. Они хотят, чтобы я кого-то убила.

Даже когда отца нет в комнате, я чувствую его контролирующую руку. Я провожу пальцем по шраму на щеке, и мой желудок сжимается. Кажется, меня сейчас стошнит.

Убить человека или столкнуться с гневом отца.

Я вспоминаю, как его кулак несется в мою сторону, а затем отталкиваю этот образ.